Ремус Люпин

      Я один в своей голове. Я больше не мог говорить и не хотел жить. Я думал, что конец пришел, приготовился проверить ту теорию о свете в конце какого-то тоннеля. Легкие ещё качали воздух, сердце все ещё качало кровь, большая часть которой проливалась на пол через раны на шее и груди, глаза ещё видели какие-то размытые силуэты вещей.       Гарри забрал мои воспоминания. Этого будет достаточно для того, чтобы сложить паззл этой войны полностью. Я устал и закрыл глаза. Очень устаешь, когда дышишь из последних сил. Через минуту после ухода Гарри меня подняли чьи-то сильные руки, и ужасно знакомый голос начал уговаривать меня не умирать. Я не помню, чей это голос. Я знаю, что слышал его сотни, тысячи раз, но не могу понять, где и когда.       За первые несколько недель ко мне приходил почти весь Орден. Все, кроме тех, кто сам пребывал в больнице Св. Мунго. Хотя, нет, ошибаюсь, Артур Уизли, хромая, зашёл в мою палату, долго терзался своими мыслями на пороге, потом все же подошёл, посмотрел мне прямо в лицо, чего он никогда не делал раньше, и сказал спасибо. Этого было достаточно. Я ничего не мог ответить, но немного наклонил голову, чтобы он понял, что я услышал, и я благодарен.       Спасибо говорили почти все. Почти. Некоторым не хотелось признавать, что я не такой плохой человек, как они думали. Это их право. Я сам сделал себя и свой образ. Я запугивал всех своих учеников и вселял недоверие во всех своих знакомых.       На самом деле, мне вовсе не нужны были слова благодарности или долгие рассказы сквозь слезы о том, как они во мне ошибались. Это прошлое. Оно было, прошедшее время.       Хватит о войне. Прошу.       Потом люди перестали приходить. Началась мирная жизнь, о которой все так долго мечтали. Началось восстановление Хогвартса, реформация министерства. Волшебники оплакали погибших, долечили раненых и стали жить. Жить дальше не так легко.       Я читал газеты, иногда что-то писал сам, подолгу прогуливался в саду и много думал о том, почему не умер и чьим был тот голос.       Посетитель у меня остался один. Ремус Люпин. Его война потрепала даже сильнее, чем меня. Он осунулся ещё сильнее, чем раньше, поседел почти полностью.       Ремус Люпин перестал пытаться прикрыть свои шрамы на коже под одеждой и шрамы на сердце за улыбкой. Война сняла с него маску самого доброжелательного на свете оборотня. Он стал собой. Грустным, спокойным и заботливым.       Он приходил раз в неделю, приносил фрукты, новые газеты, журналы, книги, если у него хватало денег на какой-нибудь новый занятный томик. Он заваривал в моей палате какао и подолгу смотрел в окно, не заговаривая. Со стороны казалось, что мы ведём какой-то свой неслышный разговор.       Ремус Люпин начал носить очки и отращивать бороду. Так он наконец стал выглядеть на свой возраст. Раньше казалось, что у него какое-то подростковое непропорциональное тело и лицо взрослого. Теперь он сутулился сильнее, чем раньше и носил одежду чуть не по размеру, но по возрасту.       Ремус Люпин всегда выглядел серьезным и внимательно на все и всех смотрел. А ещё под бородой нельзя было разглядеть, улыбается ли он, ухмыляется или его губы расплылись в гримасе боли. Зато его глаза никогда не врали. В них давно не было задорного огонька, который почти никогда не покидал их в юности.       Ремус Люпин любил неспешно рассказывать мне о новой жизни волшебного мира, о новых законах и преследовании оборотней, об успехах золотой тройки и судах над пожирателями, о том, что его кладовку заполонили докси, о том, как он скучает по виртуозно сваренному мной аконитовому зелью, потому что министерское ещё более отвратительно на вкус и не сравнимо по действию.       Ремус Люпин любил играть со мной в шахматы и рисовать на меня шаржи. А ещё он любил спорить с больничным персоналом о методах моего лечения и поведении медсестер.       Однажды, примерно через четыре месяца после битвы, Ремус Люпин принес мне пособие по языку жестов и сообщил, что нас обоих позвали обратно в Хогвартс. Очень остроумно с его стороны. Его, конечно, позвать могли. Он выдающийся волшебник и хороший учитель. А я... Я черной летучей мышью сновал по Хогвартсу много лет, пугал учеников, показательно недолюбливал учителей. Это ведь я открыл всем его тайну и вышвырнул из школы. Теперь я покалечен и не могу говорить, хотя, наверное, это даже лучше. Неужели Северус Снейп больше не станет прыскать ядом на всякого встреченного?       Однако, Ремус Люпин не шутил. Не шутила и Минерва, новый директор Хогвартса. Она позвала меня жить в школе, раз мое жилье отошло к министерству за "прошлые грехи", варить зелья для больничного крыла и всех нуждающихся и потом, когда я буду готов, снова преподавать.       Ремус Люпин удивительно хорошо умел упаковывать чемоданы, не прибегая к помощи магии. Он вообще теперь старался реже ею пользоваться. Наверное, он просто устал от нее и от всего, что она принесла в его жизнь. Мои рубашки он сворачивал в аккуратные валики и укладывал в ряд, носки отправились в ботинки, белье в отдельный пакет, сверху легли сюртук и две мантии. Вещей у меня было немного. Во внутренний карман чемодана поместились некоторые книги и мои записи в блокнотах, которые мне тоже периодически дарил Ремус Люпин.       Мы отправились в Хогвартс вместе. Аппарировать мне было сложно, поэтому мы воспользовались машиной. Было странно ехать вот так на пассажирском сидении рядом с Ремусом и смотреть в окно, зная, что мы едем домой. Хогвартс теперь был домом для всех, кто остался один, у кого не было сил жить в новом мире, у кого просто больше не было места, куда он мог бы отправиться.       Минерва и Гарри встречали нас у ворот, оба улыбались. Я впервые мог смотреть на Гарри Поттера без злобы. Я знал, что он чувствует то же. Между нами больше не было неприязни. Мы оба были испещрены шрамами прошедших сражений и больше не хотели возвращаться к оружию.       Ремус Люпин удивительно легко общался с людьми. Даже сейчас, когда перестал постоянно улыбаться. Люди тянулись к нему всю его жизнь. Было в нем что-то, чем он их завораживал и притягивал. Ремус Люпин был очарователен. Он умел понимать людей вокруг и говорить именно то, что нужно было, и никогда ни с кем не ссорился.       В Хогвартсе Ремус Люпин оберегал меня от навязчивых, постоянно приезжающих журналистов Ежедневного пророка и особенно любопытных студентов.       «Профессор Снейп потом сам все расскажет».       Повторял он вновь и вновь группкам маленьких волшебников. Они смущались и тихо-тихо спрашивали в ответ «Как он нам расскажет?».       Ремус Люпин, кажется, был единственным, кто верил, что мне удастся вылечиться и снова говорить. Он однажды упомянул, что скучает по моему голосу и колкостям. Я тогда давно уже лежал на больничной койке с закрытыми глазами, устав от длительной игры в шахматы и чтения, решив немного отдохнуть и вздремнуть. Люпин тогда говорил очень тихо, видимо, думал, что я спал.       «Северус… Так странно говорить с тобой и как будто постоянно говорить с собой. Я скучаю по твоему голосу. И по твоим острым замечаниям. Поправляйся, пожалуйста».       Он поправил шторы на окне и вышел. Я тогда успел открыть глаза и проводить его спину взглядом. Было странно знать, что Ремус Люпин скучал по части меня.       Хогвартс снова был таким, каким я всегда его помнил. Восстановили его почти полностью, оставив только некоторые отметины от заклинаний на стенах, как напоминание о произошедшем. Я боялся, что при виде шрамов любимого замка, мои собственные заноют сильнее, но этого не произошло. Хогвартс встречал нас как старых друзей.       Теперь я перестал быть похожим на летучую мышь. В моем гардеробе, благодаря Ремусу Люпину, появились белые рубашки свободного кроя с широкими рукавами. Я больше не прятался за тугими сюртуками с сотнями пуговиц. Прятать больше было нечего. И учеников я больше не пугал. Они, конечно, все еще боялись меня, как будто по инерции, но некоторые улыбались мне в коридорах и дружелюбно приветствовали. Я начал замечать, что сам улыбаюсь им в ответ. Коллеги узнали, что все эти годы я на самом деле не ненавидел их и много чего о них знаю, например, какой скотч любит Минерва и из какой пряжи Спраут вяжет свои накидки и свитера. Мне хотелось быть их другом, и они позволили мне стать им.       Оказалось очень приятным снова варить зелья, сложные и простые, снова обжигаться и оттирать котлы, выискивать новые рецепты. Наконец, появилась возможность протестировать все то, что я записывал в больнице. И, конечно, я варил аконитовое зелье для Люпина. После полнолуния он приходил ко мне, сидел в кресле, смотря на огонь в камине и много благодарил.       «Я скучал по твоим зельям».       К Рождеству наши разговоры наполовину состояли из общения посредством языка жестов. Ремус Люпин был очень упрямым и целеустремленным и проводил со мной по несколько часов в неделю, практикуясь в жестах. Так, со временем, мы привыкли говорить с помощью рук.       По выходным мы иногда ходили в Хогсмид, заходили в книжную лавку и Ремус Люпин терпеливо ждал, пока я изучу весь книжный ассортимент, и только потом предлагал пойти в Три метлы. Иногда мы случайно забредали дальше, чем обычно, и натыкались на Визжащую хижину. Ремус Люпин поспешно отводил от нее глаза и показывал на что-то вдалеке и в противоположной стороне. Я сразу понял, что ему просто не нравится вспоминать о ночах, что он провел в этой лачуге. И особенно об одной ночи, когда туда «случайно» забрел я. Раньше я был так зол на него и его друзей, что без шипения не мог произносить их имена. Теперь же вся эта злоба куда-то улетучилась, и мне было легко. Некогда враг стал моим другом.       На Рождество Ремус Люпин остался в Хогвартсе, хотя чета Уизли звала его к себе в Нору. Я хотел было настоять и убедить его поехать, увидеться с друзьями, но он был слишком упрям.       «Нет, не хочу, останусь здесь. В замке будет тихо и спокойно, можно будет отдохнуть. А к Уизли я успею съездить и потом».       Ремус Люпин очень странно переживал послевоенное время. Он мало пользовался магией, только на уроках, редко виделся со своими старыми знакомыми, если не считать меня и других учителей, почти не вспоминал о юности. Мне все время хотелось спросить, как он, и узнать, что на самом деле творилось у него внутри, но мне все время не хватало духу. Раньше я никогда не говорил ни с кем «по душам». Лишь раз я плакал на пороге кабинета Дамблдора, после смерти Лили, и рассказал ему о своих истинных терзаниях. И теперь я не знал, как помочь человеку, который стольким помог мне.       Втайне от Люпина, каждый вечер перед сном, я пытался говорить. Лежал в постели, смотрел в потолок и пытался произносить разные слова. Чаще всего я тренировался на своем имени и имени Люпина, и на слове спасибо. Мне хотелось, чтобы если у меня все-таки получится, то первыми словами были именно слова благодарности для Ремуса Люпина. Мне казалось, что ему будет приятно. Мне хотелось сделать ему приятно.       Вместо слов, к сожалению, получались какие-то булькающие звуки, но они хотя бы были. Иногда мне удавалось произнести отдельный слог. После этих упражнений всегда начинал болеть шрам на шее, и я без сил проваливался в сон. Мне снова снились сны. Я давно не принимал зелье сна без сновидений, что раньше делал очень часто, лишь бы не видеть кошмары. Теперь кошмары мне не снились. Часто мне снился тот день, когда я чуть не умер, и во сне я снова слышал знакомый голос, цеплялся за него, но все еще не мог вспомнить, чей он.       В Сочельник Ремус Люпин пришел в мою комнату с бутылкой огневиски и плиткой шоколада. Он снова начал есть шоколад. Наверное, это хороший знак. Мы снова просто сидели рядом, медленно отпивая из бокалов. Нам никогда не было неловко друг с другом в тишине. Все это было как-то естественно.       Ремус Люпин подарил мне новую мантию темно-зеленого цвета и новый блокнот для записей. Я подарил ему сборник стихов, о котором он часто говорил (и не мог себе позволить) и теплую пижаму (он говорил, что мерзнет во сне).       Мне было хорошо в моменты, когда я видел его улыбку. Настоящую и светлую, такой умел улыбаться только он.       «Северус, это же такие деньги… Зачем? Не стоило, правда, я бы сам накопил и купил».       Но на самом деле, сколько бы он не отнекивался от подарков, видно было, как он рад, как маленький мальчик.       На Рождество я осознал, что люблю Ремуса Люпина.       Это тоже было как-то естественно. Я не испугался такого открытия и нисколько не сомневался в его реальности. Любить Ремуса Люпина было приятно и очень правильно. Сложно было только оттого, что я не мог об этом сказать и не знал, что бы он сказал в ответ.       В новом году Ремус Люпин проводил у меня все больше времени. Не знаю, что заставляло его приходить, собеседник ведь из меня все еще был не очень. Он помогал мне в уборке, помогал в лаборатории, и иногда оставался ночевать, когда было уже совсем поздно, и ему не хотелось возвращаться к себе.       Утром я всегда просыпался раньше него и варил нам кофе, и посылал домовика за новой плиткой шоколада к завтраку. Ремус Люпин спал очень крепко, свернувшись калачиком и иногда вздрагивая. Просыпался он долго, всегда нехотя вставал с дивана и еще полчаса спал на ходу.       Ремусу Люпину не везло в личной жизни. В школе, я помню, поклонников и поклонниц у него было достаточно. Что с ним было после выпуска, я не знаю, он скитался без работы, это точно, но был ли кто-то рядом – не знаю. Потом у него был короткий роман с Тонкс, который он сам закончил.       «Знаешь, просто не хотел обрекать ее на жизнь со мной. Она молода, хороша собой, умна. Ей встретится кто-нибудь более… Подходящий».       Зря он, конечно, решал за нее. Она делала его счастливым. Я видел на собраниях Ордена, как она угадывала его желания прежде, чем он сам мог их понять, она всегда была рядом и искренне его любила. Наверное, Ремуса Люпина тяготила разница в возрасте и его недуг, значит, за все эти годы он так и не смог принять свою судьбу. Да, конечно, каждое полнолуние было испытанием, он был опасен, но ведь это можно было контролировать. В остальное время Ремус Люпин был прекрасным человеком.       В какую-то из ночей января мне спалось особенно плохо. Еще ложась в постель, я почувствовал, что что-то не так, будто какое-то предчувствие. И оно сбылось. Всю ночь снились кошмары. Снилось, что я иду куда-то, раны на шее и груди саднят, при каждой попытке позвать на помощь из горла вырываются всплески крови, глаза застилает туман, в голове дымка… Я снова один в своей голове. В самый страшный момент я услышал голос. Тот самый. Меня снова подхватили сильные руки.       «Северус, тише, тише. Все будет хорошо. Я здесь. Проснись. Проснись!»       Так вот, кто спас меня, вот чьи руки унесли меня из той лачуги, вот чей голос я слышал все это время. Ремус Люпин спасает меня снова.       Когда я открыл глаза, увидел его лицо, беспокойное, светлые брови нахмурены. Я лежал у него на коленях, он гладил мой лоб и сжимал ладонь, шептал, что все в порядке.       «Рем… Ремус…»       Помню, Ремус очень широко улыбался и повторял, что это чудо. Я тоже был рад, тоже улыбался. У меня вышло произнести его имя! Голос звучал странно, хрипло и глухо, но это был мой голос. Ремус долго меня обнимал и твердил, что всегда верил, что у меня получится. Мне хотелось отшутиться, что это еще пока слишком маленькое достижение, чтобы праздновать победу. В ту ночь Ремус остался спать со мной в постели. И я помню, как он гладил мои волосы, пока я не уснул.

***

      Ремус Люпин любит, когда я называю его по имени.       Ремус Люпин любит гладить меня по волосам.       Ремус Люпин любит мешать мне, когда я варю зелья, чтобы увидеть, как я раздражаюсь, а потом обнимать меня и легонько щелкать по носу.       Ремус Люпин любит просыпаться раньше меня и убираться, а еще посылать домовика за новой плиткой шоколада к завтраку.       Ремус Люпин любит отправлять во время уроков мне записки о том, какое занятие он придумал для нас на выходные или о том, какие новые книги привезли в лавку в Хогсмиде.       Ремус Люпин любит вспоминать наше прошлое и как мы враждовали в школе, смеясь над тем, как много с тех пор утекло воды.       Ремус Люпин любит подолгу сидеть в моей комнате, не заговаривая, как будто ведет со мной слышный только нам разговор.       Ремус Люпин любит гладить мои рубашки и говорить, что я красивый.       Ремус Люпин любит целовать мои шрамы.       Ремус Люпин любит меня.       Ремус Люпин спасает меня каждый день.