Глубокая заморозка

Даня любит эту невероятную компанию друзей. Любит и боится. Впервые он видит их всех в новогодние праздники, когда они приезжают все вместе в Москву. Они вваливаются в клуб почти сплавленной толпой, обдавая морозным воздухом, слепя улыбками и румянцем. Словно приезжают не на такси, а у дверей играют в снежки и валяют друг друга в снегу. Одеты довольно просто – без показушной яркости, кричащей сексуальности, демонстративного «дорого-бохато». Например, ботинки и футболка с принтом от известного бренда, которые Даня замечает на одном из парней – не оригиналы. При этом друзья не выглядят дёшево, не кажутся олухами из провинции. Наоборот, на их фоне меркнет сам московский клуб. Яркие краски не блекнут, но они словно плывут, как дешёвый грим рядом с естественной красотой. Даня даже пытается отмахнуться от этого странного ощущения. Саша здоровается и крепко обнимает, искренне радуясь их встрече. При их знакомстве в декабре он тоже улыбался и радовался. Но тогда только губами, словами. Глаза же не могли скрыть грусть и тяжесть в сердце. Он не делился подробностями – лишь в общих чертах рассказал, что совсем недавно пережил болезненный разрыв со своим парнем. Сейчас от былой грусти нет и следа. Саша сам пишет ему второго января, сообщает о скором приезде, предлагает пересечься, если у Дани получится. И упоминает о том, что помирился с Димой. И вот знакомит их, потому что этот самый Дима стоит у Саши за спиной и слегка приобнимает его. А потом весь вечер вызывает невольное умиление своим отношением к Саше. Разве что на руках его не носит, почти не отлипает – обнимая, в крайнем случае, держит за руку. И смотрит, смотрит так, что Даню накрывает волной зависти. Белой, безусловно. Неистовое желание – чтобы и на него смотрели так. Не как на «сладкую конфетку», «детку – ты прелесть», «классную задницу» и прочее и прочее, а вот именно так. Позже они все вместе отрываются, зажигают на танцполе – также вроде бы просто и в то же время очень красиво. Когда начинается медленный танец, парни остаются танцевать. Какой-то мужик касается плеча Дани, приглашая, но он качает головой и тот уходит. Даня хочет смотреть. Их стол на втором уровне, и ему отлично всех видно. На Петю и Дэна он не глядит. Насмотрелся уже. Их любовь он заметил раньше них самих. Тогда они тоже танцевали медленный танец, а Даня отошёл к бару – очень хотелось пить. Наблюдал за ними и, поперхнувшись минералкой, пролил немного воды себе на джинсы. Горло сдавило спазмом, прошиб холодный пот, словно Даню целиком облили ледяной водой. Ему нравился Дэн, конечно, нравился. Но Даня отлично понимал, что ему не светит ничего серьёзного, так же как понимал это со многими, многими другими. Но с Дэном эгоистично радовало то, что он не хотел этого серьёзного ни с кем вообще. Даня про себя называл его Каем. Снежная королева подкинула в сердце кусочек льда. И даже один раз в постели чуть не назвал его так, когда они с Дэном были вдвоём, и тот был как-то особенно нежен. И вот он своими глазами видел «Герду», которая не топила, а раскалывала лёд. Он трескался, причиняя боль. «Кай» сопротивлялся, пытаясь не чувствовать острые края, не замечать текущей крови. В ту ночь Даня не поехал с ними к Дэну домой. Помахал парням рукой, когда его приобнял очередной поклонник «упругой задницы», делая вид, что уезжает с ним. Дэн и Петя понимающе хмыкнули и кивнули. Когда они уже не видели Даню, он быстро избавился от ухажёра и ушёл из клуба. В прямом смысле. Два квартала прошёл пешком, вдыхая холодный воздух, и только потом вызвал такси. Утром он как обычно – давно научился – прогнал из головы ненужные мысли. Но с парнями больше не спал, плавно уйдя в сторону. Дважды отказывался от предложений, ссылаясь на занятость, а потом они – предсказуемо – перестали поступать. Даня смотрит на остальных парней этой поразительной компании. Они словно не из другого города, а из иного мира. Мира, где существует такая близость, такое доверие и… любовь. Вскоре в зале становится почти темно, и Даня непроизвольно расстраивается. Даже недовольно нукает себе под нос. Но внезапно на танцполе появляется яркое пятно света, которое «захватывает» несколько пар и «держит» их некоторое время. Народ одобрительно шумит. Те, кто оказывается под «лучом» прикалываются, фоткают себя и партнёров, изображают чуть ли не секс, картинно выставляя руки, будто их застали в самый ответственный момент. Дане наплевать. Он с нетерпением ждёт, когда свет направят на его новых друзей. Да, наконец. Дима с Сашей целуются. И язык не поворачивается назвать это простым – сексуально. Чувственно, самозабвенно, страстно, жадно и одновременно ласково. Марк смотрит на Лёшу с такой пронзительной нежностью, что Даня ощущает её своим сбитым дыханием и мурашками, бегущими по телу. Слава что-то говорит на ухо Илье. Тот запрокидывает голову и заразительно смеётся, а потом крепко обнимает и прижимается лбом ко лбу Славы. Точно инопланетяне. И вокруг – в темноте – больше никого нет. Свет уходит, а Даня ещё какое-то время смотрит на теперь уже силуэты парней. Смаргивает, отворачивается, садится за столик и залпом выпивает из своего бокала давно выдохшееся шампанское. Морщится, касается пальцами висков и думает, а может, даже бормочет вслух: «Зачем тебе этот мазохизм?» Песня заканчивается, и через пару минут вся компания возвращается за столик. – Даня после медляка один – редкое зрелище, – изумлённо хмыкает Дэн, не зная, что подливает ещё больше дерьмового пойла в и без того отвратный коктейль, что бултыхается в мыслях Дани. – Я жадный, – улыбается Даня, надевая маску беспечности, беззаботности, – не хочу делиться своим вниманием. Сегодня всё только для вас. – О, мы так польщены, – Петя склоняется в поклоне, а выпрямившись, начинает смеяться. Остальные тоже хохочут, но потом на полном серьёзе говорят, что очень рады знакомству. Даня отвечает взаимностью, а про себя добавляет: «Наверное». – А сколько тебе лет, – в какой-то момент спрашивает Дима. – Тридцать два, – отвечает Даня, отлично зная, какую увидит реакцию. Все искренне изумляются, а Слава вообще одним матом. Даня оказывается старше всех в компании, хотя по виду – не скажешь. Даже изящный Лёша, которому всё ещё иногда не хотят продавать алкоголь, удивлённо приоткрывает рот: – Ты правда похож на Леголаса. – Ага, – подхватывает Саша, – из северного Лихолесья. – Почти, – отзывается Даня. Но в этот раз улыбнуться получается с трудом. Точнее из забытого богом городишки, который ещё как-то жил и даже рос, пока там работало градообразующее предприятие. Развалился Союз – практически встал завод. Многие из тех, кто не смог перестроится и уехать – спились. В их числе были отец и мать Дани. Отца он помнил, конечно, но лучше бы – нет. Тот утонул по пьяному делу, когда Дане было десять лет. До этого успел хорошо похуевертить. Дане с матерью нередко приходилось ночевать у соседки. И подсадил мать, которая искренне верила, что «дома-то лучше» и «ему меньше достанется». Потом она уже не смогла выкарабкаться, хоть и честно пыталась. Ради сына. Она любила и очень за него боялась. Даня рос, словно иноземный цветок, совершенно невозможный в местном «климате». Часто болел, не занимался спортом. В подростковом возрасте всё стало ещё хуже. Гадкий утёнок внезапно оказался лебедем. Только тем более неуместным на постоялом дворе среди куриц и свиней. Его красота была девчачьей, как всё чаще подкалывали соседи и знакомые. Мать опасалась, что сына будут гнобить в школе. При этом спивалась всё больше, каждый раз обещая завязать, но проваливалась всё глубже. Даню спасал только авторитет отца. Все в городе помнили его как отличного мужика и начальника цеха, который за своих людей мог даже обматерить генерального директора завода. Люди как могли помогали, когда отец погиб. Даже нашёлся главный защитник. Друг отца, который стал всё чаще заходить под видом «проведать», а на самом деле, как любовник и собутыльник матери. Он же приструнил своего сына, который был старше Дани, и отлично адаптировался в местной среде, уже в тринадцать лет собрав вокруг себя чуть ли не банду. И Даня, конечно, был отличной мишенью далеко не только для безобидных насмешек из оперы – а почему ты сегодня не в платьице? Придя в очередной раз, дядя Володя бросил Дане походя: – Колька не тронет. Мать чуть ли не в ноги кинулась «спасителю». Даню с тех пор не трогал не только Колька, но и никто другой. Однако и дружить ни с кем не получалось. Не вписывался ни в чей круг интересов. Из-за этого Даня не переживал вообще. Ему больше нравилось бывать одному и проводить время в чудом сохранившейся библиотеке. Правда, учился он всё равно довольно плохо, несмотря на относительную начитанность. Не давалось ему большинство предметов, как он ни старался заниматься. Зато он здорово чувствовал людей. Понимал их настроение, переживания. Читая детективы, он знал, что «убийца садовник», чуть ли не с начала книги. Однако передышка была недолгой. В пятнадцать уже многое понимал и про себя в том числе. Ещё и взгляды отличать научился. Жалостливые, насмешливые, пренебрежительные, равнодушные и… другие – очень редкие, но пугающие. Так смотрели только мужчины, чаще более менее нормальные – не синюшники, не гопота. Ещё чаще неместные, каким-то ветром занесённые в их края на время. И вот такой взгляд практически «поселился» у них дома. Их с матерью главный защитник и помощник стал смотреть так на Даню всегда. В один «распрекрасный» день, точнее, вечер, набравшись с матерью, дядя Володя зашёл к Дане в комнату и повалил его на кровать. Лапал и шептал, тяжело дыша перегаром, что Даня ему вымотал всю душу, что нельзя быть такой «сладкой девочкой» и «вертеть перед ним задницей» и ещё много-много всего. Даня уже почти ничего не понимал. У него отнялся не только язык, но и все мышцы. Он не мог пошевелиться и только смотрел широко распахнутыми глазами, наполненными ужасом. – Не бойся, Данечка, не бойся. С тобой… тебя… только нежно, – задыхался «защитник». Сложно сказать, что спасло – чутьё разбудило мать или её и Данин ангелы-хранители вдвоём растолкали. – Вова, ты где-е? – раздался пьяный голос, а следом глухие звуки. Видимо, она вышла из своей комнаты, мотаясь и задевая углы. Её любовника аж подбросило. Он буквально вылетел из комнаты Дани. Перехватил мать, когда она уже прошла мимо кухни, где не обнаружила «пропажу», развернул и подтолкнул обратно к спальне: – Поссать ходил. Чего воешь-то, мать? Даня не спал всю ночь. Провалился в беспокойный сон под утро, а проснувшись, понял, что страх ушёл. Как и не бывало. На его место пришли злость и животный инстинкт самосохранения. Мать мучилась похмельем, а Владимира уже не было. Он пришёл только через неделю. За это время Даня успел повзрослеть на несколько лет. У него появилась чёткая цель, а вместе с ней и холодный расчёт. Даня отлично понял, что не сможет воевать в открытую. Силы были слишком неравными. К приходу собутыльника матери Даня основательно подготовился. Дома остались кое-какие вещи отца. Мать не выбрасывала, ссылаясь сначала на то, что это были хорошие шмотки, которые можно продать или оставить Дане на вырост. Но на самом деле сама иногда плакала, думая, что её никто не видит, уткнувшись в рубашку мужа. Ну вот Даня и вырос. Он достал из шкафа свитер и джинсы. Надел их, даже не расстёгивая. Посмеялся, затянул пояс ремнём, подвернул штанины. Получились весьма комичные шаровары. Натянул свитер, снова поугорал. Таким «нарядным» Даня зашёл в кухню, где мать с любовником ужинали и уже успели выпить бутылку водки. Мать ахнула: – Даня… – Прости, мам, – перебил он, подходя к ней и обнимая за шею, – так скучаю по бате. Мать поплыла моментально. Вскочила, обняла сына. Глаза её тут же наполнились слезами. Запричитала о том, каким хорошим был отец. Даня поддакивал и гладил её по волосам, когда она снова села за стол. Сам всё это время не смотрел на Владимира. – Пил вот только… сгубила его водка-то, – уже вытирая слёзы, сказал она. – Да причём тут водка, ма? Со страной-то что натворили уроды? – Даня не только стиль, но даже интонацию Владимира практически скопировал. – Заводы развалили, людей на улицу… А у власти кто? Мать сначала опешила, но бухло сыграло свою роль, и она тут же вдохновенно поддержала. – Кто-кто? Пидорасы! – выкрикнула она. Вот теперь Даня посмотрел Владимиру в глаза. Прямо, спокойно. Не удержался. Уголок губ дрогнул, растягивая их в усмешку. – Верно, мам, – согласился он, не отводя взгляда от похотливого ублюдка, который страшно побледнел и смотрел на Даню, почти не моргая. – С мужиками почти в открытую… тьфу, бля! Буквально месяц назад какого-то мелкого чинушу по всем каналам обвиняли в гомосексуализме. В городке смаковали историю, не стесняясь в выражениях и соревнуясь в придумывании жестоких кар, которые надо было совершить над «этим говномесом и хуесосом». Очень вовремя. Мать опять вспомнила об этом, снова плевалась и ругалась. – А сколько других уёбков? Неформалы, эмо всякие… – Даня сделал паузу и добавил громко, будто вспомнив: – Педофилы. Мать вообще перешла на вой: – Поубивала бы ублюдков! – А нормальных людей загубили. Разве отец и такие, как он, допустили бы это всё? Мать обняла Даню, уткнулась лицом в свитер и зарыдала. – Да, дядь Володь? – Даня почти выкрикнул этот вопрос, с трудом сдерживая злость. – Да, Данилка, – прохрипел тот в ответ. – Вова! – мать оторвалась от Дани. – Сын-то какой у Ивана растёт. Совсем взрослый стал. Мужик настоящий. Владимир ничего не ответил, да и не мог наверняка. Лысина заблестела от пота, кожа под носом и щёки тоже покрылись испариной. Кровь хлынула к лицу, разбавляя смертельную бледность нездоровыми пятнами. – Самый настоящий, мам, – Даня отвлёк внимание матери, снова притянув её к себе, – и дядя Володя – мужик что надо. Мать громко всхлипнула. – Спасибо вам, дядь Володь, что семью друга в беде не бросили. Тот снова промолчал, только смотрел и смотрел, сжимая зубы и глубоко дыша, так, что крылья носа раздувались. – Ладно, мам, ужинайте, я пойду. – Ты поел, сына? – спохватилась она. – Да. В этом бою Даня победил. Но война… война в его жизни только начиналась. Для начала ему нужно было продержаться полгода и уговорить мать отпустить его на учёбу в другой город. Первое удавалось хорошо. Владимир больше не только не приставал, а не подходил, не говорил ничего, даже не здоровался, бывало. Даня, искренне радуясь такому раскладу, старался как можно реже попадаться ему на глаза и запирать дверь в своей комнате, когда тот оставался ночевать. Слава богу, бывало это нечасто. В основном он приходил вечерами, «задерживаясь на работе» или «выпить пива с мужиками», и уходил домой. А вот мать поначалу слышать не хотела, отговариваясь деньгами в первую очередь. В действительности же очень боялась остаться совсем одна. Но Даня плавно убеждал. У него перед глазами был пример – хороший. И для него – единственный вариант. Дочь соседки уже давно уехала в Москву, выучилась на парикмахера и довольно неплохо зарабатывала, даже деньги родителям присылала. Мать Дани фыркала и говорила, чтобы он не сравнивал себя с девчонкой. – А с кем сравнивать, ма? Куда я ещё поступлю? И где здесь работать? – Ну доучись хоть два года. – И дальше что? На инженера всё равно не поступлю. – Что люди-то скажут? – вздыхала мать. – А мы никому не будем говорить. Наврём, что в политехнический. Мол, в колледж поступить проще. Он давил аргументами. Говорил, что только потеряет два года, сидя у неё на шее. А хотел бы помогать, как мужчина. Выучится, будет работать, деньги ей посылать. – Разве ж это мужская работа, сына? – А какая мужская? Грузчиком у тебя в магазине? – Ой, брось. – Вот-вот. Первый же ящик подниму и брошу, потому что кровь опять пойдёт из носа. Мать качала головой и отмахивалась. Но он продолжал осаждать крепость, вновь и вновь начиная разговор. – Ну а жить где? – опять возражала мать. – Дык в общаге. Как Машка. – Как один-то? Тут хоть Вова защитит. Даня растягивал губы в «беззубой» улыбке, потому что сами зубы в это время сжимал до боли. – Там же одни девчонки учатся. Может, будет несколько парней… как я, – нервно смеялся он, – не обидят. И мать в конце концов сдалась. – Да, как в глубокой заморозке, – Даню отвлекает смех Славы, – или пластика? – Нет, конечно, – искренне изумляется Даня. – Круто, – хвалит Марк. – Чудес не бывает, разумеется. Ем здоровую пищу… в основном, – улыбается Даня, – йога, бассейн, за кожей ухаживаю. – И волосы у тебя шика-арные, – восхищённо тянет Саша. – У тебя тоже, Саш. Сильные, здоровые. С ними легко работать. Дима улыбается и касается носом волос Саши. Тот обнимает любимого, а потом снова обращается к Дане: – Дань, а можно я тебя нарисую? – Конечно, Саш, мне будет очень приятно, – искренне радуется Даня. – Я ещё в прошлый раз хотел попросить. Но был заказ большой и… не успевал. Дима трётся щекой о плечо Саши и сильнее его обнимает. – А я не успел посмотреть твой блог. Перед Новым годом такой аврал – чуть ли не ночевал в салоне. – Да ничего страшного, Дань, – улыбается Саша. – Я посмотрю обязательно. Те, что ты мне показывал – изумительны. Хочу ещё изумляться, – по-доброму смеётся Даня. – Ты в Новый год тут был? – спрашивает Дэн. – Да, – врёт Даня, – но недолго. Я в половине одиннадцатого только из салона выполз. – Фига себе работа, – удивляется Дима. – Нет, нормально. У нас – каждый праздник так. Зато деньги хорошие. Парни кивают, улыбаются, говорят, что беготня перед новогодними каникулами бывает у многих. А Даня вспоминает новогоднюю ночь. Придя домой, он помылся, собрал на стол нехитрый ужин и быстро перекусил. Затем поставил на подлокотник дивана, небольшую тарелку с нарезанными фруктами и бокал вина. Устроился, подложив под спину две подушки, включил телевизор, но полностью убавил звук. Хмыкнул, когда в голову прилетела мысль, что в прошлом году он встречал Новый год точно так же. Раньше Даня, несомненно, пошёл бы на какую-нибудь многолюдную тусовку. И тогда и сейчас он отлично понимал, что забивает так своё одиночество, а за показным весельем прячет грусть. Но тогда шумная толпа словно заряжала. Его заводили страсть, похоть, которые он видел во взглядах мужчин. И главное, он кайфовал от того, что чувствовал сам. Снисходительность. Он волен был выбирать. Это право ему досталось дорогой ценой. И Даня наслаждался своей властью по полной программе. Однако трезво осознавал иллюзорность этой власти, понимал, что она не вечна. Нет, он не боялся постареть, подурнеть, потерять свою притягательность. С годами она лишь усиливалась и обретала даже бо́льшую силу, привлекая ещё одну желанную категорию партнёров. Молодых, сильных, самодостаточных. Таких, как Петя и Дэн. Их в свою очередь привлекали красивые, но взрослые разумом парни. Малолетки-пустышки и те, кто искал «папиков» их не интересовали. Но всё же Даня знал, что когда-нибудь ему захочется душевной близости, постоянства с банальным домашним очагом, взаимных тепла, любви, заботы. Вернее, как и многим людям, Дане хотелось этого всегда, но жизнь внесла свои коррективы. Сначала заставляя выживать, потом укрепив неверие в то, что это в принципе возможно для Дани. И дело было не только в том, что он не надеялся найти такого партнёра. Даня и себе не верил, что сможет создать, удержать, что не сорвётся после первой же бытовой ссоры, что не будет изменять, ища разнообразия и острых ощущений. Одиночество, прорастая глубоко корнями, не только начинало тяготить. Даня к нему привыкал. Создав свой личный мир практически без поддержки, опираясь и надеясь только на себя, он не хотел ни с кем делиться. Двое – это необходимость подстраиваться, находить компромиссы. Двое – это общее «мы», которое нуждается в созидании. Для этого недостаточно страсти и сексуального удовольствия. Для этого нужно сильное притяжение, желание бескорыстно отдавать и умение получать, не считая это займом, который нужно будет вернуть с процентами. Сейчас Даня стоял на распутье. Его уже не вдохновлял теперешний образ жизни, но менять что-то он то ли не знал – как, то ли попросту боялся. А что, если он встретит человека, которого полюбит, с которым захочет создавать то самое «мы»? Но ведь главное в этом деле – взаимность. Вот уж чего Даня точно не хотел, так попасть в ситуацию, подобную той, с которой столкнулся Дэн. Даня отсалютовал курантам на экране, беззвучно пробившим полночь, отпил вина и включил релакс-музыку. Шум волн помогал расслабляться телу и отвлекаться мозгу. Даня уже в полусне забрался под одеяло, поправил подушки и быстро заснул. Но накопившаяся усталость и неопределённость в мыслях сделали своё дело. Всю ночь Дане снилось, что он влюбился. С какой-то запредельной и неотвратимой силой. Страсть, трепет, желание, страх и отчаяние – всё смешалось в этом чувстве. Всё, кроме разумной логики. И конечно, объект безумной любви не разделял Даниных чувств. Сначала снисходил до него, а потом и вовсе прогнал. Сон шёл сумбурными кадрами, болезненными кусками. Даня страдал, унижался, вымаливал внимание. И каждый раз будто раздваивался. В какой-то момент он начинал понимать, что это сон, и смотрел на себя словно со стороны. И в это время реальный Даня силился рассмотреть лицо того, кого так сильно любил Даня из сна. К сожалению, увидеть лицо того человека ни разу не получилось. Даня видел только роскошные волосы до плеч. Нет, даже не видел – чувствовал, как его двойник прикасался к ним губами, запускал обе руки и пропускал сквозь пальцы плотный, густой шёлк. А мужчина протягивал ему дольку апельсина. Даня брал её ртом, посасывал пальцы, и говорил: – Давай я тебя подстригу… – Нет! – резко обрывал его любовник. – У меня свой отличный мастер. Даня из сна подавился долькой, а Даня настоящий проснулся и резко сел. Ощущение, что он в самом деле поперхнулся, осталось и в реале. Запах. В комнате было душно и терпко пахло апельсинами. Даня встал, открыл окно, убрал тарелку с фруктами в холодильник и выпил стакан воды. Обругал себя всячески, приказал выбросить из головы бессмысленный бред и не брать слишком много клиентов. Ремонт в санузле можно было ещё ненадолго отложить, а ипотеку он практически уже выплатил. Работа, конечно, тоже здорово отвлекала от ненужных мыслей, но и убиваться до такой степени, что от усталости снились идиотские сны, точно не стоило. – О, ещё один трудоголик прибыл, – смеётся Марк, глядя в телефон. Парни одобрительно кивают, явно понимая о ком речь. – Пойду встречу, – добавляет Марк, выходя из-за стола. Лёша машет рукой официанту и говорит, когда тот подходит к их столику: – Жень, апельсиновый сок принеси, пожалуйста, свежевыжатый… давай, сразу кувшин и стакан для ещё одного гостя. Даня удивлённо приподнимает бровь. Соков на столе у них ещё достаточно – обычных пакетированных. Значит, свежевыжатый Лёша заказал для «ещё одного трудоголика»? От этих мыслей Даню отвлекает Женька. Он кивает Лёше, в очередной за вечер раз переводит взгляд на Даню и тепло улыбается. – У Жени сегодня такая необычная причёска, – хитро замечает Петя, когда официант уходит. – Да, очень ему идёт, – поддерживает Дэн, глядя на Даню и едва сдерживаясь, чтоб не рассмеяться. Губы Дани растягиваются в улыбке, он медленно скользит рукой по своему хвосту, потом откидывает его назад и томно произносит: – Ну я же отсыпался в эти дни. Соскучился… по работе. Все парни грохают хохотом. – Дань, ты неподражаем, – восхищается Дима. Даня не успевает ответить, потому что за его спиной что-то привлекает внимание парней. Они дружно поднимаются из-за стола, искренне радуясь и здороваясь с кем-то. Даня оборачивается, и сердце пропускает удар. Рядом с Марком стоит мужчина из Даниного сна.