Привет со дна

— Проорался? Нет, блять. Хотя в глотке что-то паршиво хрипит. Теряет, сука, хватку. Просто глотку надо было сжимать не ту, — не ту, Вано, не ту, — не свою то бишь. Но он — парень тупенький, Оксфорд не кончал, если только обкончал через выпускника именитого, только делу это не особо помогает. Тут поможет только пила. Не суицида и убийства ради, нет, — конечно, блять, нет, вот ещё! — просто хочется в башку напихать хотя бы опилок, чтоб пустота с ума не сводила. И звенящая тишина тоже. Слова, эти ебучие, ссаные слова заканчиваются. А Ванечка не попугай, чтоб несколько раз одно и то же талдычить. Не попугай, но постоянно разноцветная башка так не думает, скучающий, потому что речи все выучил, Мирон — тоже. Чисто для справки, а ноздри вообще может разорвать? А то Ваня сейчас с такой мощностью дышит, что ни один фен, нахуй, не сравнится, жаль только, что у Мирона волос нет: во всяком случае тех, что Ваня в состоянии сейчас видеть без искреннего желания уебать. Не волосам, ясен хуй, Мирону. Не Мирону. Совсем того, что ли, Вано? Нет, нет, нет, — на Мирона он руку никогда бы не поднял, причём в прямом смысле «не поднял»: даже замахнуться бы не посмел, как бы внутри не хуесосил, как бы не рычал, как бы сердце ни рвало: его мужик для него — всё, а Ваня не тот человек, который своим привык разбрасываться. Лучше любовничку его, — о! Ваня придумал круче, — волосы на лобке по одному повыдёргивать, он сам, как никто другой, плюс-минус в курсе, насколько это, сука, больно. Только вот прикасаться… ой, бля, лучше увольте. Тут можно и не самому, Ваня не еврей, специалисту заплатит. Его удовлетворит сам факт совершенной экзекуции,  и без пруфов, пожалуйста-спасибо-пока. Так… о чём это он? — Или ещё нет? Какая же сука. Пафосная, приёбнутая сука. Сидит, невозмутимо так на их кухне разместившись, чай пьёт. Сначала на тусовке за троих лакает — и ни в одном глазу, а теперь вообще по-дедовски ко сну готовится отходить. Но если он сейчас куда и отойдёт, то только в мир иной. Ваня ему это путешествие в одиночестве простит исключения ради и сам, кстати, организует. На все руки мастер, за всё хватается, если вдохновением прибьёт. Только сегодня и только сейчас: вкуси запретный плод, и пусть черви отужинают самим Оксимироном. Не, нахуй. Ваня даже с ними делиться не намерен. Он его, блять, кремирует, если сдохнет, и прах развеет над Питером. Участь, достойная императора, а Вано у нас хороший бойфренд. Ни при жизни, ни при смерти не даст сгнить. При жизни, конечно, сложнее: надо вовремя весь гной выпускать, а Славче, мудоеб, регулярно работу подкидывает. Но Ваня старается, реально старается мужика своего ебанутого в узде держать, чтоб хуйни не творил, чтоб не пачкался обо всякий сброд, но он же, сука, не всесильный. Или всё-таки «да»? Потому что чаще всего у Вани получается. Только вот не ценит никто, совсем не ценит. Нарывается на кнут, кнут, кнут без каких-либо пряников, а Рудбой, может, и слеповат чуток, щурится между делом, но он ему, блять, не японка, и поэтому кончится всё это не заебись: не так, как его величеству хочется. Хотя… годы идут, времена меняются, вдруг его ныне пенсионерский вкус и такое вполне устроит. Как знать. Самого Ваню вот не устраивает. Ничего в последнее время не устраивает. Сука, вот просто не нравится и всё,  до трясучки и дергающихся от ярости глаз. И он мог бы взять и на хуй пойти по завету классика, серьёзно, только проблема в том, что его мужик предпочитает снизу. Не работают твои советы, Рудбой. И ситуация продолжает не нравиться. Ваня ревность свою то чайной ложкой жрёт, то сразу башку в кастрюлю запихивает, думая: «А как вкуснее-то?», а вкуснее хуй мужику своему облизывать, но он пока что сосёт только у злодейки-судьбы. Трансвестит она, что ли? Умом вроде понимает — хуйня, Вань, хуйня, выкинь каку, а на деле каждый взгляд, каждый жест подмечает, в душе, блять, бережёт, чтоб потом вот так высираться на кухне. Каждую, сука, улыбочку. Ревнует дико, а потом так же ебёт, синяками на бёдрах метит, превращая Мирона в хипующего далматинца. А где хиппи, там и скитальцы всякие, ревность к делам давно минувших дней,  и тут Ваня сам готов себе любимому скорую вызвать, потому что это, кажется, клиника. Вдох. Выдох. — Ты в молчанку решил поиграть? Ну хоть не в любимых. — Нет, Миро, придумываю текст к третьему раунду. — Не старайся, они у меня говно, — этот ебик, интеллигент лондонский чай в рот с таким хлюпающим звуком втягивает, что питерский быдлан Ванечка складывает губы писей. Что он вообще пил в этой своей Англии? Чай вот не умеет. — У тебя всё говно, — вроде с наездом, а звучит всё равно миролюбиво. Устал. Выдохся. Заёбся об стенку долбиться, пока пробивал собственное дно. За всё это время уже дно дна скорее. Собственничеством своим и ревностью ебанутой. Только что он, нахуй, сделать может, если его только от одной мысли, что Мирон где-то там с кем-то… передергивает и колотит так, как если б он в минус пятьдесят выперся в одних труханах на улицу. Однохуйственно, блять! Ваня ведь его до дрожи, а Мирон — до психушки, а чьей — вопрос. Ванечка ёбнется с ним скоро, определённо точно скоро ёбнется и ручки свои забитые в стороны расправит, чтоб удобнее было лететь. — Не всё. Ты у меня дерьмище. Факт. // Ваня вообще-то не тот человек, который может себе позволить жрать по ночам. Он не Мирон, который жрёт-жрёт-жрёт и тощий, как спичка — даже за жопку хватать не мягенько, останавливало бы это ещё его… У него все ночные набеги на холодильник в боках и пузце откладываются,  Рудбой вообще-то в рот ебал и всё такое, но не хочется потом из-за брюха этот процесс не увидеть. Но вот когда перепсиховал, натрахался, когда любимый мужик спит и сто пудов статуэтку Грэмми в своих загребущих лапах видит, хочется стресс зажевать и забить — хуй, и себя палкой колбасы по дурной головушке: и то, и то прям персик и вещи первой необходимости. Сука, надо персиков купить. Вкусно же, ну. А бить и по щекам можно, башка везде башка, а тут и до рта ближе. Главное только без ассоциаций: Мирон, разбуженный среди ночи, не так, как надо, по голове надаёт. Колбаса. Хлебушек. Сок. И свет из холодильника, чтоб не совсем как крот в темноте, а то в их хате чёрт ногу сломит — фиг знает, как там у чёрта, но у Вано ноги так-то красивые, жалко. Это всё смахивает на бюджетный романтический ужин при свете лампочки у нежелающего исправляться социофоба. Но, бля, как же вкусно, кто бы знал. Хотя стоп, стоп, стоп, нет, нет, нет: кто платит, тот и знает, Ваня щедрый на двоечку  — не в минусе только потому, что не скупясь всех нахуй шлёт: секс для здоровья полезен. Сам Рудбой такими темпами в космос скоро полетит, нос вот только починит и без проблем отравится в путь, крикнув «Полетели!», чтоб не засудили за плагиат. Йогурт. Ну какой романтический ужин без десерта? Ванечка этикетку даже облизывает, ну не пропадать же добру, правильно? Ложку берёт. Стоит у открытого холодильника, на обгрызенную колбасу смотрит и вспоминает, как мамка в детстве пизды давала за такие фокусы: весь холод ща выпустишь! Как же круто быть взрослым. Не круто, когда чел взрослее картинно кашляет за спиной. Кхм-кхм, сука! А то он типа с первого раза не допёр. Откуда вот только взялся? Сидел бы в своём Лондоне, чай культурно учился пить, — так ведь нет, нет же! — из кровати их общей пришёл, в одеяло закутанный, как шавуха в лаваш, и выглядит не ебаться аппетитно, для Ванечки всегда так, зря он что ли его себе на пожизненную каторгу выбрал? Уютный. Пришёл и волной этого ссаного уюта зашибить пытается, и никакой защиты от него, только если совсем ослепнуть, оглохнуть, умереть — не видеть, не слышать, не быть. Мирону даже ничего не надо говорить вроде стандартного: «Хули ты ушёл, мне холодно», «Я без тебя спать не могу», «Без храпа твоего, блять, кажется, что я вакууме», Ваня слышал всё это тысячи раз, тысячи фраз… да сука блять нахуй, а. Тут и так всё понятно: любовь. Окси зевает аки кот и даже прикрыть пасть не пытается, Ваня словно в замедленной съёмке наблюдает, как летит парочка слюней, — и это фу, ну, фу же! — только ситуацию это нихуя не портит. Это же Мирон. Ваня его слюни на завтрак, обед и ужин. И не только слюни, чё уж тут врать. — Иногда мне кажется, что хитровыебанным я стал после знакомства с тобой, — и снова зевает, бедненький. Жопу имперскую никто не пригрел, не обнял сзади, вот и припёрся страдалец. Ну ничего, Вано дожрёт сейчас и возьмёт, так и быть, этот тяжкий груз на себя. Хитровыебанным он стал, вы поглядите. Всё так, всё так. Всё изначально так и было, а дед как всегда слишком медленно впитывает и осмысляет нововведения — Вано окончательно и бесповоротно в его жизни корни успевает пустить. — Бац — и я на «БМ», бац — и ты на бэках, бац — и мы уже живём вместе, бац — и ты, сука, йогурт мой жрёшь по ночам. Шах и мат, а ещё лайк за прозорливость. Ну, Мирон, ну стыдно, ну очень стыдно, Мирон. — Я так понимаю, тебя йогурт больше всего возмущает? Жопу не зажопил, а тут, бля, прям еврей, — Ваня зачерпывает щедро ложкой и отправляет в рот. Облизывается, потому что на губах остаётся немного. А Окси смотрит, пялится на него как извращенец ебаный, ясен красен, какие у него мысли теперь в башке,  как будто не ебались часа два назад, как будто не Ваня хуй за щёку не без удовольствия брал, пока растягивал. — Потому что жопу я в магазине не покупал. Ебать у него политика. // Ваня Рудбой к мужику своему привык, прикипел, он уже себя без него слабо представляет. Он Мирона любит разным, — серьёзно, блять, разным, — биполяр очка не в счёт. И есть вот три Мирона: один, который стоит и выёбывается в понтовых штанишках и рубашечке, другой Ванин — домашний, уютный до пизды, третий — тот, который хуйню всякую творит раз за разом. А для челяди всякой неразбирающейся это всё один и тот же Мирон, где всё слеплено в кучу, одновременно, но больше уклоном в первое, ага. Да чего ещё ожидать от тупых и слепых хуесосов? И Ваня нихуя не сможет ответить, на что сердечко ёкает больше, потому что это, блять, Мирон. Его, сука, блять, Мирон. Он, когда выёбывается, права качает и втирает все свои «надо, обязаны, хочу», Ваня рядом стоит, с ленивым скепсисом на ебале наблюдает, как пропорционально словам Мирона у людишек вытягиваются морды. Забавное зрелище, забавное, только ржать не к месту совсем. Речи все эти пренебрежительно интеллигентные слушает, думая, что всё можно было бы уместить в простое «да иди ты, сука, нахуй». Но Мирон не Ваня. Мирон любит языком почесать. К Ваниному сожалению, не всегда об член. Зато всегда об Ванин. Смотрит, слушает и гордится, потому что смог Миро, всё смог и полное право теперь имеет башку задирать, когда высказывает своё мнение. И смог ведь не без Ваниной помощи, что душу греет отдельно, там всё аж трепещет и порхает, как у малолетки. Но каждый раз чувствует, что мужик его с чсв и носом, задранным к небесам, допиздится когда-нибудь, — видит бог, допиздится, — а Ваня рядом будет, чтоб плечо подставить, собой от кулаков закрыть и въебать какому-нибудь охуевшему гоблину по роже. Он вообще-то не Рембо, а если и Рембо, то так — комнатный, компьютерный скорее, но если дело касается Мирона, в нём пробуждается первобытное зло, псина, что у хозяйских ног на поводке сидит и руку любому прохожему откусит просто за то, что рядом слишком громко топал, а если ещё и глазами не так сверкнул, то всё — тикай, нахуй, с городу. А домашний это, блять, вообще. Кто-то скажет, что отвал всего, но у Рудбоя всё наоборот стоит каменно и падать не собирается даже в страшном сне или от страшных снов, неважно. Ходит мужик его, в плед укутанный, заёбанный, уставший, по телефону свои дела решает, а потом на диван к Ване заваливается и голову на коленях устраивает, утыкаясь ебалом в пузо, Ванечка в такие моменты забывает, как дышать, всё спугнуть боится. А его спугнёшь, как же, если Мирону что-то надо, он руками и ногами вцепится, даже если идея хуйня. Ваня, конечно же, не хуйня, — хуесос если только, — но Мирон за него очень крепко, знаете ли, цепляется. Мирону он ещё как, блять, нужен. Может, Ваня и не Мирона спугнуть боится, — куда он от него денется, если серьёзно? — а счастье своё долгожданное. После всей этой череды отношений, которые закономерно в ебеня катились, Мирон, с которым и в огонь, и в воду столько лет — заслуженное пристанище. Тот, к кому хочется раз за разом приходить и хоть что делать: обнимать, засасывать, не скупясь на обмен слюнями, трахаться, хули нет, или просто курить одну на двоих, обжимаясь на балконе. И хорошо сразу делается, правильно. Но Ванина головная боль, Ванины слёзы от смеха — это Мирон ебанутенький,  и чё делать с ним таким иногда, хуй его знает, честно. Он то ржёт, то нос грозится открутить нахуй, чтоб даже не дышал в неправильную сторону: так как-то и существуют друг с другом, притираются. Ване кажется, что один Мирон только может притащить его в понтовый ресторан, — «свиданка, Вань, свиданка, уймись», — заставив шмот приличный нацепить, а не худос любимый, почти до дыр заношенный, жрать гадов морских с видом ценителя, винцо лакать с огроменным ценником, а в завершение вечера залезть на качельку и прихлебывать из бутылки пивас с чувством полного удовлетворения от ситуации. Ваня стоит и смотрит на это всё. Ваня, ей-богу, каждый раз внутри умирает. Щёлкает в нём что-то, и ноги от земли отрываются, легко становится, хорошо и свободно — живые так не могут, определённо не могут, да и нахуй их. Он готов хоть трупом, хоть мумией, если рядом будет Мирон. Гопник его, блять, интеллигентный. С ноги на ногу переминается — жопу уместить негде. Можно, в общем-то, Мирона согнать, но у Вани рука не поднимается, когда он вот такой: расслабленный, ржёт громко и втирает что-то наверняка дохуя ценное и важное, но Рудбой, к своему стыду, даже не вслушивается, на ебало его красивое залипает и делает пару кадров втихушку,  размазанных, потому что быстро шевелится, зато живых,  и телефон с чувством выполненного долга в карман убирает. А мужик его всё летает и летает туда сюда, как бы пивас не разлил, но он его вроде выпил, и свои мозги, наебнувшись, тоже. Это ведь Мирон, он на ровном месте запнётся, очнётся и будет хуесосить гипс, хотя преимущественно в последние годы он валится исключительно в Ванины загребущие лапы, а не мимо — это уж если совсем ужрётся, а сейчас он бодрячком. Зато Ваня с ним как будто ватный, стоит истуканом и всё ещё пялится, улыбается, как влюбленный дебил, и похуй, что рубашка под курткой как удавка горло сжимает,  ну хоть стильный, почти как Мирон, на Ване его ведь, кстати, рубашка, похуй, что жопа мёрзнет, похуй, что хочется ссать,  у него вон мужик счастлив, это все страдания объясняет и самого счастливым делает. — Вано, отойди, я спрыгнуть хочу. У Вани челюсть, кажется, падает куда-то,  как в темноте теперь найти? Вот ведь незадача, как только он теперь ебало этому хуесосу откусит? И Жэку просить, утруждать лишний раз не с руки… — А больше ты ничего не хочешь? Мозги пойти купить, например? Ну, вдруг найдём магазинчик в Питере на твоё счастье, — Ваня вообще-то человек вежливый, старается изо всех сил, доёбывается в той же манере, чтоб по ебалу не схлопотать. Жалко ведь будет. Он им в каком-то смысле тоже торгует там и сям. Да и какой это доёб, господи. Он ведь заботу так свою проявляет, уж как умеет, а то наебнётся его мужик дорогой, любимый, единственный, и чё с ним потом делать? Он хоть и тощий, но ведь не попрёшь его потом на себе, Ваню максимум на «от двери до кровати» хватает,  и такое бывает, да. — Вано, я предпочитаю онлайн-шоппинг, — Мирон едва ли не фыркает в той своей любимой манере, когда ему всякую разную дичь творить не дают из благих вообще-то побуждений. Оценил бы хоть раз, мудло, так ведь нет, бычит только и губы дует как фифа. — В Питере хз, но в целом мире на чёрном рынке может и найдём. — А ты, видимо, в этом шаришь. — А то. Скелеты оппонентов оставляю в шкафу, но не пропадать же остальному, так что потихоньку барыжу. Ваня отвлекается, так не вовремя, сука, отвлекается! Полностью погружается в эту болтовню и не видит, как Мирон, радость его приёбнутая, таки делает то, что хотел — прыгает. Вот где мозги у человека? Тридцать пять лет, ума все ещё нет, как говорил классик. А Ваня не классик, ему по-простому и чисто по-человечески хочется орать, что Мирон — долбоёб конченый. И делает это. С чистой, блять, совестью. Орёт, сука, и тушу эту ловит, чтоб не наебнулся своим пафосным драгоценным еблетом прямо в грязь, а то ещё носом воткнётся — не вытащить потом. Хватает. К себе прижимает. Сердце колотится так, что выскочит явно: ни рубашка в облипку, ни курточка не остановят. Он ведь чуть не упал! А всё из-за мудака этого двинутого, больного на всю голову. Дитятко, ебать, лысенькое, ну только из пелёнки. На качельку ему захотелось, просто вспомнить детство и умереть. Сука. Блять. Нахуй. И ладно бы просто качался, — в итоге максимум бы блеванул, — так ведь нет, стать лётчиком-испытателем потянуло: расшибётся — будет, что детям рассказать без лжи и красивых сказок. — Я чувствую этот город под подошвой как никогда, — Мирон к нему всем телом жмётся, цепляется и шатается аж, еле на ногах стоит. Да и неудивительно, у самого поди в груди светопредставление. — Чувствует он, блять, — Ваня выдыхает ему прямо в лоб, борясь с желанием пару щелбанов в этом месте поставить. Ещё одну такую встряску неустойчивая кукуха Мирона вряд ли переживёт, а он в её стабильности больше всех заинтересован, ему с этим мудаком жить. — Че бы ты без меня делал? — Да сдох бы, Ваня, сдох. Не напрашивайся на комплименты. Да как тут не напрашиваться, если на это аж шерсть дыбом стоит, вот как пиздато?