Тепло

От стены к стене гулял зябкий сквозняк. Прогреть просторное помещение сложно, но камин всё-таки спасал своим теплом, особенно вечерами, когда ветер расходился ещё сильнее и продувал из каждой малейшей щелочки. Гамлет почти что привык к этому извечному холоду и сонной полутени, накрывающей все вокруг большую часть года. Такова была невесёлая участь северной страны и ее жителей. Сияющее солнце на датском небе — редкость. Оно прячется за серебристыми, тяжёлыми тучами, и только редкие, бледные лучи время от времени пробиваются наружу, совсем не грея. Но иногда Гамлет отодвигал край тяжёлых бархатных портьер утром и щурился от ослепительного света. Он любил дни, когда тучи ненадолго оставляли небо, и тогда солнце заливало своими лучами дороги и крыши домов, закрадываясь в каждый уголок и играя своими бликами на глади воды, в кронах деревьев и на его груди — в маленьком золотом медальоне. Все вокруг как будто наполнялось жизнью, где не было места сну и скуке. Гамлет тогда ощущал в себе непривычную бодрость и радостность без всякой на то причины и много гулял по саду. Такие дни можно было считать подарком, милостью судьбы. В остальное время в Эльсиноре было угрюмо и неприветливо. Густые туманы, резвые свистящие ветра с моря, режущие и обжигающие кожу, стоит только высунуться, окутывали все вокруг. Тогда Гамлету казалось, что холод пробирается до самых костей, проникает в каждую клеточку его тела и оставляет за собой иней в самой душе. Жестокий мороз закалил своих пленников, превратив их в преданных и послушных заложников. Сердца датчан, подумал как-то Гамлет, тоже во льдах. Одни покрыты тонкой хрупкой корочкой, под которой ещё бьётся жизнь, другие скованы крепким, твердым льдом, сердца третьих ледяные полностью и заточены в ледяной камере, что не коснуться их никому и ничему. В замке все словно ледяные статуи. Глаза и речи пустые, полные сахарной лести, лживого почтения. В угоду своему принцу каждый здесь вывернется наизнанку, а за спиной проклянет, предаст, как только подвернется подходящий случай. Со свойственной ему мнительностью принц доверял большинству, как гадюкам, глубоко в своем сознании боясь предательства. Но один человек был заключён в его сердце как достойнейший, едва оно стало достаточно зорким и чутким. Он был тем редким, бесценным теплом, без которого как будто бы чего-то недоставало среди ледяных статуй и ледяных ветров. Горацио душой не датчанин, он — яркое римское солнце. Не огненно-раскаленное, как перед знойной засухой, не тусклое и бледное, но сияющее, лучезарное. Его свет неизменен, повернется ли Фортуна спиной или благословит. И рядом с ним принц неизменно чувствует, как отступают холод и серость. Они сидели плечом к плечу, глядя на рыжие всполохи огня в камине, слабо потрескивающие и играющие пламенными языками. Было тепло, мирно на душе, какое-то приятное расслабление окутывало и не отпускало. А за стенами замка все метель шла. Крупные хлопья летели с темного неба, засыпая землю мокрым снегом, напоминавшим скорее замёрзший дождь. Морской ветер кружил их в воздухе как пылинки, и они покрывали каждую веточку на деревьях, превращая их в белесые силуэты. Гамлет был непривычно молчаливый, и это всегда заметно. Тянуло в сон, его глаза слипались — и огонь в камине теперь казался сплошным цветным пятном. Горацио с полуулыбкой смотрел на сонного принца, тот отгонял дрему и о чем-то все думал. — Дания — ледяная тюрьма, Горацио. — вдруг тихо сказал он. Горацио иногда хотел уметь проникать в тайны человеческого разума. Знать точно, на что чья мудрость способна, насколько велика чья совесть. Превыше всего ему хотелось узнать каждую грань того, чей ум то восхищал, то вводил в неудомение и сбивал с толку. Но тут же он себя стыдил, зная, что и без того располагает большим доверием и любовью Гамлета, а потому и так посвящен в его мысли и чувства. Он взглянул теперь с интересом, и жаркие пламенные языки блеснули в его глазах, на носу, оставаясь россыпью веснушек. — Тюрьма лишает свободы слова и действия. Неужели в целой стране так душно и тесно? — Горацио отвечал также тихо, не желая нарушать спокойную атмосферу. — Что до мороза, так в Дании средоточие всех ветров. — Ведь не по своей воле я здесь — долг обязывает, держит меня, словно кандалы. — он прикрыл глаза, словно опять задумался, но добавил. — Но ты со мною — и оттого легче. — Мой принц, я всегда буду рядом. — и Горацио едва успел вздохнуть, когда ощутил на своем плече тяжесть его головы. По плечу разметались его растрёпанные волосы, и Горацио почему-то хочется коснуться их, а сам Гамлет прижался к боку так близко, как только возможно. — Я могу сомневаться во всем, но никогда — в тебе. Он говорил в полусне, но казалось, что и тогда в его голове был целый рой разных дум. Горацио смотрел на него, необычно умиротворённого, и не мог понять, в какой момент сердце начало биться с удвоенной силой. Это было чем-то совершенно новым, но Горацио знал: он едва ли сможет так любить кого-нибудь ещё. — Горацио, мне не хватит никаких слов, но я стану молить Господа о том, чтобы ты никогда не очерствел. — Гамлет вдруг зашептал, ничуть не смущаясь. — Твое сердце ярче и чище любого золота. И когда Гамлет взял его руку в свою, такую холодную, действительно перехватило дыхание. Он сжал ее неожиданно крепко, и Горацио с пылающими щеками осознал, как повезло ему сидеть в полумраке, и как долго он кусает собственную губу. Нужно собраться наконец с мыслями, чтобы сказать кое-что очень важное. — Потому что оно давно принадлежит тебе, мой принц.