Автостопом по линии жизни

Все началось гораздо раньше, но когда Лёва задумывается, что стало переломным моментом, то неизменно возвращается к одной и той же дате… Двадцать пятое июля, восемьдесят седьмой год. Леве без пары месяцев пятнадцать. Шуре уже семнадцать. Но Шура выглядит и ведёт себя гораздо взрослее, словно боится чего-то не успеть. Секс, алкоголь, стаж курения в несколько лет… Шура будто знает, сколько ему осталось жить, и берет от жизни все. Леву пугает и одновременно влечет его напористость. Лева даже пытается подражать, до недавнего времени — тщетно. Он начал курить, правда пока что не в затяг, а просто — набирая в рот дым и выдыхая. Но это ему только предстоит узнать позже, а пока он не понимает, почему Шура говорит, что не может без сигарет и что у него зависимость. Разве может быть зависимость от плохого запаха изо рта и раздражения горла? Но Лёва кое-что знает о другой зависимости. Эта — более опасная, и от её последствий нельзя отделаться, замаскировав отцовским одеколоном. И бросить её тоже труднее. Точнее, её невозможно бросить, пока эта зависимость так не поступит с тобой. Лева ещё мало что понимает, но это ненадолго. У него уже вовсю играют гормоны, и его фантазия развита потрясающе для таких лет. Его зависимость, на первый взгляд, состоит в том, чтобы потакать и во всем соглашаться с Шурой. Но лишь на первый взгляд, а на деле все куда глубже, чем кажется со стороны. Это опасно. Например, недавно он отравился портвейном, который предложил Шура, и пока все из их небольшой компании веселились на уличной дискотеке, Лёва тошнил. Но Шура и здесь был рядом. Настолько рядом, чтобы Лёва чувствовал себя донельзя неловко. Шура держал его волосы, а потом сам умывал своей шершавой ладонью. Ещё Лёва стал отвратительно учиться. Потому что Шура интересовал его куда сильнее. Потому что нельзя было совмещать театр, дискотеки, первую влюбленность и математику. Когда Лёва понял, что в список того, что нельзя совмещать, затесалась влюблённость, было уже поздно что-то менять. Просто однажды он проснулся и понял, что с Шурой они не друзья. Точнее, не просто друзья. А ещё точнее — Шура для него не просто друг. Это лето — самое жаркое за последние пятнадцать лет. И не только из-за погоды. А скорее из-за того, что Лёвина подростковая озабоченность где-то в апреле достигла своего пика, и жить с ней ему ой как не просто. Когда они идут купаться на речку, Лёва нарочно надевает самые свободные плавки, в которых при всем желании нельзя разглядеть ничего. Но это не всегда помогает. Потому что у Шуры плавок нет вообще. Он купается в обычном домашнем белье. И когда он выходит из воды, Леве из-за полупрозрачной мокрой ткани видно все. Волей-неволей. Ирония заключается в том, что Шура не надевает плавки, потому что нечего лучшего друга стесняться, как он считает. Что ж, на его месте Лёва пересчитал бы ещё раз, прежде чем делать какие-то выводы. Лева успешно врёт, что у него краснеют щеки, потому что он сгорает на солнце. И он правда сгорает, но здесь не солнце виновато. Лева смотрит на то, как Шура частенько флиртует со всеми в радиусе комнаты. И ему нравится. Он хочет уметь так, но не умеет. Сегодня самый жаркий день в году. Да, сейчас — действительно отчасти из-за погоды. Но если бы Шура ночевал не у Левы, то было бы не так жарко. Они вообще в последнее время постоянно ночуют друг у друга или где-то вместе. В походе в одной палатке, в гостях на полу, у Левы на раскладном диване или у Шуры в кровати. И Лёва не спит гораздо дольше, чем должен. Нет, он не думает всерьез о том, чтобы в момент, когда Шура спит, потрогать его или заглянуть куда-то, куда не следовало бы… Ему незачем об этом всерьез думать, потому что в воображении он делал это уже тысячу раз — довольно легко представлять, потому что он вроде знает, как там все выглядит. Лёвин дом находится очень близко к речному пляжу, и двери в этот дом практически всегда открыты. Родители Лёвы не пытаются контролировать его, и поэтому он позволяет себе неслыханно много. Омрачает общую картину лишь то, что у Лёвы нет своей комнаты — он живёт в гостиной, его диван стоит около стены, которая расположена напротив спальни родителей. Когда у него началось половое созревание, он быстро смекнул, что надо бы облегчить себе жизнь, чтоб не паниковать, что его могут застукать за неприличными занятиями, поэтому вбил в потолок несколько гвоздиков и повесил на них плотное темное одеяло, с его помощью полностью оградив свой диван от нежелательных взглядов. Одеяло было как балдахин, за который он мог прятаться, когда кто-то ещё находился в гостиной. А вообще-то дома у Левы очень уютно. Светлый ламинат на полу, кремового цвета обои на стенах, большие окна… Рядом с кроватью — пианино. Типичный советский образчик. Даже, можно так выразиться, показательный. Все позднесоветское вобрал в себя этот дом — сейчас квадратный чёрно-белый телевизор «Космос» в той же гостиной транслирует новости, на кухне шумит холодильник «Дружба-900», тускло светит большая бордовая люстра, а ковёр, который висит на стене у дивана Лёвы, создает особую атмосферу безопасности и умиротворения. Мальчики лежат на разложенном диване и смотрят телевизор, заправив самодельную шторку за угол дивана. Родители все равно уже спят. Да и скрывать особо нечего. Шура лежит, подложив подушку под свой плоский живот. Живот у Шуры, кстати, не только плоский, но и довольно твердый — он хвастался перед Левой и давал потрогать свои «мышцы», так что Лёва все знает про Шурин живот. Особенно ему нравится то, что у Шуры от пупка и ниже идёт едва заметная полоска, а бедренные кости выпирают. И многое остальное нравится, но вот это как-то особенно в глаза бросается… А вот Лёва полулежит на спине, положив под нее подушечку, прислонившись к стене с ковром. И оба, ничего особо не понимая уже, смотрят телевизор. Смотрят уже стеклянными от усталости глазами. Им как-то особо дела нет до того, как дела идут у перестройки, да и прогноз погоды ясен на ближайшие дни, но всё-таки будто какое-то негласное соревнование — не засыпать. Хотя в такой жаре попробуй усни… Лёва как раз вспоминает о жаре, заметив на пояснице Шуры мелкие капли пота. Шура как всегда в одних только джинсовых шортах, без верха, а вот Лёва в домашних штанах и майке. — Шур, — как-то неожиданно даже для себя зовёт Лёва, вдруг понимая, что совершенно не готов продолжить говорить. — Чего? — Шура поворачивается, его губы трогает едва заметная задорная улыбка, а взмокшие блондинистые волосы дёргаются. Волосы у Шуры блондинистые, потому что выгорели на солнце, а так они русые. Это Лёва тоже замечает. — Ну… — Лева пожимает крепкими плечами, глядя на Шуру как-то особенно красноречиво, будто передавая глазами то, что не может сказать ртом. И, более того, Лёве кажется, что Шура его понимает. Лёва сам себя не понимает, но ему кажется, что это должен делать Шура. Шура смотрит на него так же. Так же долго. Обычно они так друг на друга не смотрят, потому что нет причины, чего они там не видели? но сейчас, кажется, причина есть. Обычно Лёва отводит взгляд. Но сейчас — нет. Сейчас и на это причина есть, но он пока её не придумал. Но Шура делает то, чего раньше не делал. Он окидывает Леву взглядом и начинает улыбаться шире, хотя Лёва не выглядит смешно и не шутит. И Лёва понимает, что знает этот взгляд — знает, потому что этим взглядом он часто смотрит на Шуру. Это что-то особенное и очень личное, и поэтому Лёва уже не сомневается, что Шура его понимает. Они все ещё друг на друга глядят, так долго, как этого не делают друзья. Лева видит все. Заинтересованный взгляд глаз напротив — лишь малая часть. Он видит темный пушок над верхней Шуриной губой, видит, как блестит его низкий лоб; видит отпечаток его руки на его же щеке. Все это — под охристым оттенком из-за света лампы. Лева от напряжения касается своих волос — сильно отросших за последний год, тоже выгоревших и тоже взмокших у лба и висков. Но взгляд не отводит. А затем ему становится уже чересчур неловко, и он все же решается начать говорить. — Я хотел спросить, хочешь лимонад? Жарко, пиздец, — для пущей убедительности Лева даже добавляет в речь мат, и если бы его голос не дал петуха, то все звучало бы и правда очень убедительно. — Да, — Шура кивает. Он практически не изменяется в лице, но Лёва понимает, что Шура думал, что услышит что-то другое. Лёва сильно волнуется. Не до дрожи в руках, но до каких-то странных обрывов внутри, каких-то секундных замираний сердца. Лимонадом они называют холодную воду с выжатым туда лимоном, многим количеством льда и столовой ложкой сахара. Он занимается всем этим около пяти минут на кухне, а когда возвращается, видит, что Шура уже находится в другой позе. В той, в которой был Лёва, пока не ушёл на кухню. Шура придвинул свою подушку вплотную к Лёвиной. И Лёва не понимает, зачем. Жарко же. — И ещё говоришь, что я за тобой все повторяю, а сам-то, — Лева улыбается, садится на кровать и протягивает железную кружку с рисунком Винни Пуха Шуре. — Не докажешь, — Шура берет кружку и жадно пьет из нее. Он, когда пьет, запрокидывает голову чуть назад, и Лёва всегда может видеть движения его кадыка, когда он глотает. И поэтому Лева с уверенностью может сказать, что бедный Шурик на такой жаре осушил стакан за два глотка. — Ну, это мы ещё посмотрим. Край твоей подушки перекрывает край моей подушки. Значит, ты положил её сверху, когда моя тут уже лежала. Видал, — Лёва наконец занимает привычное положение, и его голое плечо касается такого же голого плеча Шуры. И никто не отстраняется. — Мистер Холмс, черт тебя возьми… — Шура удивлённо поднимает прямые брови, и его лоб прорезают морщинки. — Да, да, — Лёва гордо кивает. Этот бессмысленный разговор раззадоривает его, а маленькая победа заставляет гордиться своей находчивостью. — Не знаю, как тебе пригодится умение доказывать всякую фигню, но надеюсь, что пригодится. И они снова молчат. И все ещё сидят плечом о плечо, будто так и нужно. И вдруг Лёва зачем-то хочет снова посмотреть на Шуру, а тот, почувствовав его взгляд, поворачивается тоже, и между их лицами остаётся меньше десяти сантиметров. Лёва замечает приоткрытый рот Шуры и почему-то думает, что это неспроста. Может, оно и правда неспроста, но… Говоря по правде, Лёва уже готов поцеловать Шуру, только бы уже убедиться хоть в чем-то окончательно. Потому что не могут такие взгляды быть просто так, Лёва это чувствует… И многое из того, что происходит, не может быть просто так. — Шур? — Чего? — Когда ты впервые поцеловался? — Левино лицо, как ему кажется, вспыхивает моментально. И ему также кажется, что теперь он очень похож на индейца Майя, которого он видел в кино на прошлой неделе. Но Шура не считает это странным. Он улыбается, смотрит куда-то вниз, а потом снова на Лёву, и выглядит он не ошеломлённым, а вполне довольным. — В первом классе, — выдает он гордо. — Я так и знал, — Лёва тоже улыбается. — Небось, с учительницей? — Не совсем, но почти. Она училась в третьем классе. Видишь, какой я Дон-Жуан? — Больше удивляет, что ты знаешь, кто такой Дон-Жуан. — Придурок, — Шура смеётся, хлопая Лёву по колену ладонью. И некоторое время они снова молчат, пока Лёва, уже более уверенно, не выдает: — Я никогда не целовался. — Да я знаю. Это потому что у тебя была дурацкая прическа, — Шура, сделав комплимент, смотрит на Леву, все шире улыбается. — Я так и думал. Мальчики снова затихают. Оба обводят взглядом комнату. Полумрак, на улице стрекочут цикады, в гостиной тикают большие настенные часы с «птицей», на кухне все так же шумит холодильник, от ветерка скрипит дверь… — Хочешь попробовать? — Шура говорит очень тихо и без напора. Его низкий хриплый голос звучит неуверенно впервые за все время, что Лёва с ним знаком. Лёва точно знает, что Шура предлагает ему, и переспрашивать не видит смысла. Это единственный шанс все изменить. Но когда он действительно осознает, что услышал то, что услышал, ему становится дурно. Ему кажется, сердце прекращает биться, что он задыхается; его из нестерпимой жары бросает в холод, а потом выкидывает обратно, так резко и так ощутимо, что он чувствует себя футбольным мячиком, которым играет Антарктида и Африка. — Да, — Лёва отвечает быстро, на выдохе, потому что ему не о чем размышлять. И Шура правда делает то, о чем говорил. Но не сразу, а очень и очень медленно. Сначала он просто улыбается уголком губ, но улыбка быстро сходит, и его лицо становится серьёзным, будто он готовится не к поцелую, а к экзамену. Затем он кладет ладонь Лёве на щеку и убирает за ухо его кудрявую челку, чтобы не мешалась. А после он проводит этой же ладонью по Лёвиному затылку, притягивая ближе к себе, чтобы наконец сделать это. Он не торопится. Он наслаждается моментом, наслаждается неожиданным согласием, которое само по себе является, как ему казалось раньше, чем-то невозможным. Одна мысль возбуждает и заставляет дрожать, но Шура не дрожит и держит под контролем свои порывы, он уже имеет какой-то опыт. Наконец, он проводит языком по пересохшим губам, также не спеша наклоняется к Лёве… Выдыхает на его губы очень шумно и тепло… И касается совсем чуть-чуть, потому что Лёва от волнения сжимает свои губы тонкой змейкой, сам того не понимая. Лишь когда вторая рука Шуры оказывается у него на подбородке, он вспоминает о том, что нужно расслабиться, и слегка приоткрывает рот. Шура пробует его понемногу, не пытаясь поучаствовать языком, только лишь губами. Он наклоняет голову чуть влево, а Лёва — наоборот чуть вправо. Лёва чувствует, как его губы становятся влажными от губ Шуры, и сжимает между пальцев простынь. Затем он проводит пальцами по плечу Шуры, не решаясь на большее. Он слышит Шурино дыхание, такое же медленное и глубокое, как и у него самого. Шура сам приоткрывает Лёвин рот посильнее, начинает целовать его верхнюю губу, и, когда чувствует, что их дыхание сбилось окончательно, отстраняется. Лева слышит тихое причмокивание и открывает глаза. Они снова ничего друг другу не говорят, только сидят в той же позе, что и все это время, и громко дышат. А после небольшого перерыва синхронно начинают двигаться — Лева поджимает колени под себя, а Шура садится так, чтобы оказаться напротив него, упирается в ковер ладонями, и твердый ворс немного раздражает кожу, но Шура не чувствует. Он всего секунду ждёт… И Лёва сам берёт его лицо в свои ладони, притягивает ближе и целует уже припухшими губами, целует гораздо более уверенно и напористо, зная, что Шура его не остановит. И Шура не останавливает. Он начинает целовать с языком, пока Лёва, ничего не умея, просто послушно открывает рот и доверяет всю ситуацию Шуре. Шура и правда целует до жути приятно. Теперь уже точно до дрожи. Когда они оба устают, Шура проводит языком по губам снова, но на этот раз губы не его, а Лёвины… Проводит и отстраняется. Ему нечего сказать. Им обоим сказать нечего. Не начинать же оправдываться. Поэтому Шура просто складывает голову Лёве на плечо и закрывает немного покрасневшие от усталости глаза. Лёва прижимает его к себе и гладит по спине. Они будто пробежали марафон, такая у них одышка. И несмотря на жару они лежат на кровати до самого утра опасно близко друг к другу. Не обнимаются, не целуются и даже не говорят. Им не спится, зато очень хорошо думается и улыбается.

***

Двадцать второе февраля, девяносто первый год. Лёве уже девятнадцать, и последние полгода он чувствует себя как на иголках. Шуре двадцать один. И он последние полгода чувствует себя в Израиле. Летом он уехал туда, потому что в Минске не было (и спустя полгода все ещё не появилось) ни работы, ни перспектив, ни даже доступных музыкальных инструментов. После того, как они поняли, что в Минске и любителей театра абсурда тоже нет, музыкальные инструменты им очень сильно понадобились. Но гитары отечественного производства продавались дорого и совершенно не оправдывали свою цену, клавишная музыка никому была к черту не нужна, а ни на чём другом они играть не умели. Гитары были куплены ещё два года назад, но мировую сцену с ними было не завоевать. В мае Шура и Лёва уезжали за город на несколько дней, чтобы порыбачить и отдохнуть, и там же Шура наконец решился на серьезный разговор. — Скоро все наебнется, — сказал он уверенно. — Да. — Лёва не видел смысла отрицать очевидное. — Перестройка не получилась. Горбачев скоро уйдет в отставку, в следующем году, все так говорят. Экономика тоже в заднице. — Ну, да. — Нужно уезжать, — эти слова Шура будто бы выплюнул — очень тяжело они ему дались. — Нужно. Не всю же жизнь здесь торчать. — У меня есть родственники в Израиле. Родители уже давно планировали переезд, и сейчас процесс идёт всерьез. Договор по жилью, вид на жительство, все дела. У меня был выбор, остаться здесь или поехать с ними. В общем, я поеду туда, а ты поедешь со мной. Это не предложение, ты меня знаешь. Я тут тебя не оставлю. И Лёва не стал ничего отрицать или говорить, что это все некстати. Уже в июне Шура, которого здесь ничего не держало, уехал на историческую родину, а Лева остался дорабатывать до конца года, копил деньги и заканчивал дела. Родители не собирались его здесь держать, но прощаться все равно оказалось сложнее, чем он думал. Но не было ни дня, чтобы Лёва действительно погружался в дела и выкидывал мысли о Шуре из головы. Они были вместе практически каждый день на протяжении семи лет, и сейчас он остался один. Шура был для него, конечно, не всем, но очень многим. Любовником, лучшим другом, музыкальным союзником, напарником в работе. Практически братом, если не учитывать первый пункт. И поэтому поначалу Лёве приходилось очень тяжело, а позже — просто невыносимо. Да, они говорили по телефону, и да, он знал, что уже зимой они встретятся, но как же сильно он привязался… Ещё давно они как-то сказали друг другу, что секс с другими людьми, наверное, необходим. Все же двум взрослым мужчинам в одиночестве целых полгода было бы трудно прожить. Секс никогда не стоял во главе их отношений, но он был важной частью жизни и просто потребностью, поэтому лучше с чистой совестью иногда выпускать пар с другими людьми, чем страдать и «хранить верность», будто эта верность зависит от секса, а не от эмоциональной привязанности. Но Лёва своим шансом практически не пользовался, всего пару раз ему удавалось расслабиться с подружками из общей компании. Не до этого было. Несколько раз он всерьёз плакал — от бессилия и одиночества. Шуре об этом не говорил — было как-то стыдно признаться, что он такая размазня, но он был уверен, что Шура все же догадывался. В любом случае, сейчас это уже не имеет никакого значения. Потому что сейчас Лёвин самолёт уже близко к аэропорту Тель-Авива, и с каждой секундой все плохое забывается. Он теряется там, в небе, в бесконечной черноте. Черноте — потому что летит Лёва ночью, а ночи в Израиле непроглядно темные. Лёва летит уже четвертый час, не сомкнув глаз. Да, в детстве летать в Конго и обратно было куда тяжелее и дольше, но это было так давно, что Лёва уже успел забыть все прелести этого дела. Он проснулся в четыре дня, потому что знал, что сегодня предстоит долгий день, и поспать по приезде в Тель-Авив не удастся. Поэтому сейчас Лёва чувствует себя бодро, но ему все равно хочется поскорее оказаться подальше от всей этой канители с перелетами, аэропортами, разрешениями и документами. Когда парой месяцев ранее он приходил в посольство получать разрешение на поездку в Израиль, он был уверен, что ему откажут. Или когда он мотался по всевозможным конторам, чтобы получить разрешение на выезд за границу. Ему даже пришлось устраиваться на работу, чтобы в графе «Доход» указать, что таковой у него имеется. Но сейчас все закончилось удачнее некуда. Лёва слышит, как пилот передает по громкой связи, что самолёт уже приступил к снижению, и его накрывает приятное волнение. Уровень дофамина в его крови в последние несколько дней однозначно зашкаливает. Лёва настолько в предвкушении, что сжимает пальцами подлокотники, потому что выдерживать все эти эмоции не так то просто. Во время посадки Лёва не может оторвать взгляд от иллюминатора — настолько удивительно красив Тель-Авив. Множество огней, которые несмотря на свое количество не могут должным образом осветить эту густую тьму. Высокие башни, белокаменные храмы, и на контрасте с ними — неприметные домики простых жителей, понатыканные в песок небрежно, будто кто-то выкинул их из такого же самолёта, и они рассыпались кто куда по улицам города. Пилот объявляет, что местное время — половина первого часа ночи. Ещё не так уж поздно, впереди почти целая ночь… Ну, когда они с Шурой доедут до дома — по крайней мере у них останется несколько часов. Корда самолёт садится, Лёва не торопится пробраться к выходу самым первым. Он знает, что так лишь усложнит всю ситуацию, если будет стоять в проходе и толкаться вместе с остальными. Поэтому он остаётся в своем кресле, обитом синей тканью с каким-то причудливым рисунком, и ждёт. Он поправляет волосы, протирает глаза, пытается незаметно выяснить, не пахнет ли от него… Вроде, и волосы в порядке, и глаза нормально видят, и пахнет не слишком. Но он все равно волнуется. Все же выйдя из самолёта по аэротрубе, Лёва ахает. Про себя, не в голос, но все же. Потому аэропорт, который он видит, выглядит удивительно дорого, и он, черт возьми, огромен. Золотые колонны, мраморные полы, большие экраны, на которых четко видно, какой рейс отбывает и прибывает… Множество стоек регистрации и кафе. И все такое чистое, почти блестит. В Минском аэропорту не хочется обычно находиться лишних пяти минут, здесь же хочется остаться жить. Но даже столь сильный восторг не позволяет Лёве забыть о том, что он всё-таки спешит. Лёва широко улыбается и идёт — а вскоре бежит — получать багаж. У него с собой всего один чемодан и один большой рюкзак, а также гитара в чехле за спиной. Потому что нечего больше с собой брать. Он вдруг осознает, что в этом огромном аэропорту, где сейчас находится не меньше десятка тысяч человек, он должен найти Шуру. Лёва оглядывается, смотрит по сторонам, пытается вырвать взглядом из толпы знакомую фигуру, узнать по длинным светлым волосам или по яркой футболке… Но нет, уже спустя пять минут Лёва понимает, что это совершенно бесполезно, и он может простоять здесь до следующей недели прежде чем его найдет Шура. Поэтому он хватает все свои пожитки и выходит из аэропорта. Он одет в черный свитер и черные брюки, и, выйдя на улицу, он понимает, что его набор одежды уж точно не предназначен для Израиля. Даже ночью воздух здесь остаётся влажным и тёплым; Лёва чувствует, что больше всего на свете хочет снять с себя этот перелетный костюм… А ещё лучше, чтобы это сделал Шура. Лёва снова оглядывается и на сей раз замечает, что около припаркованной на тротуаре машины — модели «Мустанг» из семидесятых годов — стоит кто-то, курит и очень внимательно на него поглядывает. А потом Лёва понимает, что этот кто-то ещё и улыбается прямо-таки до ушей. — Шурик?! — Лёва зовет и с облегчением, и с удивлением одновременно. — А ты кого ждал? — Шура быстро выкидывает практически целую сигарету на асфальт и, даже не затушив её, бежит к Лёве. И Лёве требуется вся его выдержка и сдержанность, чтобы сейчас не повиснуть на Шуре, не выронить все вещи из рук и не закричать от нахлынувших эмоций. Шуре тоже она требуется, но у него как раз нет никаких вещей, и ничто не мешает ему стиснуть Лёву в крепких, практически болезненных объятиях. — Не верится… Я думал, меня этот круговорот дерьма никогда к тебе не отпустит. Как же я устал, Шур… — Лёва отстраняется, вспомнив, что они все ещё возле аэропорта. Шура все понимает и берет его чемодан и рюкзак, чтобы дотащить по машины самому, на вялый Лёвин протест отвечает, что уж точно не надорвётся, и всё-таки успешно грузит вещи в машину. Лёва тащится следом, но тащится счастливо и довольно бодро. — Ты что, сдал на права? — спрашивает Лева, открывая заднюю дверь машины. — Нет, — Шура оглядывается, — это же такси, а водитель отошёл покурить. Сейчас вернётся и поедем, — он улыбается и смотрит Лёве в глаза, а затем уточняет: — в гостиницу. Лёва только собирается что-то ответить, но видит, что водитель — невысокий полный еврей — подходит к машине, и замолкает. Шура говорит таксисту на английском, что они могут ехать, и называет адрес. Лёва садится первый, Шура — после него, рядом. — Он же не говорит на нашем? — тихо спрашивает Лёва. — Куда уж ему, — Шура пожимает плечами. — Почему мы в гостиницу? — Лёва отлично понимает, почему, и Шура тоже понимает, почему Лёва спрашивает об этом. Лёве хочется услышать или, по крайней мере, немного засмущать Шуру. — Я забыл ключи от дома, — отвечает Шура невозмутимо. — Вот как, — Лёва делает вид, что верит, но улыбка все портит. Он особо не смотрит на Шуру сейчас, потому что немного стесняется присутствия водителя. Лишнего внимания ему совсем не хочется, тем более в незнакомой стране, в которой он понятия не имеет какие порядки и традиции. Хотя, это не столь уж важно. Лёва в любом случае не собирается выражать свои чувства прилюдно, ни с кем он на такое ни разу не решался; даже простой поцелуй на улице с девушкой его смущает. И это как бы идёт изнутри, не зависит от обстановки и лояльности окружения. — Шур? — Чего? — Далеко нам ехать? — Нет, я специально снял номер поближе к аэропорту, — Шура гордо приподнимает подбородок. — Устал? — Скорее вымотался… Не скажу, что смог бы пойти гулять, но и спать тоже не хочется. Что-то среднее. — Да я и не собирался вести тебя сейчас гулять. — Шурик, я знаю, что ты собирался, поверь, — Лёва улыбается. И улыбается Лёва, чувствуя при этом, как Шура (сохраняя абсолютно невозмутимое выражение лица) проводит ладонью по его бедру. Поначалу, конечно, Лёва напрягается, но быстро понимает, что отказать Шуре он не сможет, а таксист на них не смотрит (а если бы и смотрел, то ничего бы не заметил), да и ощущения приятные… Ещё бы они не были приятными. Но все равно Лёве некомфортно. Он будто всё ещё не верит, что всё это адресовано ему. Он только начинает как-то принимать свою внешность и то, что сейчас она уже вряд ли изменится, и поэтому иногда у него проскакивают сомнения насчёт всего, что его касается. И это нормально. В конце концов Лёва немного разводит колени в сторону, поддаваясь Шуриным порывам, и смотрит в окно очень внимательно, чтобы у водителя не возникло мысли, что что-то происходит. И чтобы Шура немного спустился с небес на землю и не думал, будто каждое его прикосновение может свести с ума. Может это действительно так, но Шуре все равно стоит немного охладить свой пыл. Особенно в подобных ситуациях. Но Шуре так совсем не кажется. — Вот уже видно гостиницу, сейчас припаркуемся, и через две минуты уже будем в номере, — говорит Шура, просто чтобы не молчать и не сорваться, потому что его тоже переполняют эмоции, и Лёва только недавно научился распознавать, когда это действительно происходит. Шура вытаскивает из кармана деньги, отдает таксисту, благодарит и прощается с ним уже на иврите, а потом спешно выходит из машины. И действительно через две минуты они уже в номере. Номер, как и весь отель в целом — удивительное сочетание аскетизма и стиля. Он уверен, что отель недорогой, но при этом выглядит точно не хуже, чем самые популярные отели Минска. Здесь нет излишней роскоши и пафоса, все выглядит очень спокойно. Всего одна комната, в которой одно зеркало висит напротив двуспальной деревянной кровати, заправленной бежевым постельным бельем; справа от неё стоят два синих кресла и старый телевизор; между кресел — маленький кофейный столик, на котором лежит пакет, вероятно принесённый Шурой ещё во время заселения. В пакете Лёва видит только бутылку, но очевидно, что там есть что-то ещё. Как только дверь за ними закрывается, Лёва крепко прижимает к себе Шуру, обеими руками взяв за талию, и целует в губы. Не прямо неловко, но как-то мало и сухо, отстраняясь очень скоро, настолько, что Шура даже не успевает прочувствовать этот момент. — Мне надо почистить зубы, — говорит Лёва. Сейчас он должен был сказать что-то романтическое или нежное, но Лёва тот ещё романтик, поэтому ограничивается одним этим фактом. — Ты серьезно? — Шура пытается понять, хочет ли Лёва действительно пойти в ванную, или же ему просто нужно, чтоб его поуговаривали. — Да, Шур, я быстро, — Лёва отходит, хватает свой рюкзак и закрывается в ванной. Шура остаётся сидеть на кровати. Ну, это не неожиданность, Лёва и правда слишком заморачивается. Секс для него — не что-то слишком высокое и сокровенное, но то, к чему он каждый раз психологически готовится. С одной стороны, все дело в том, что он не считает себя достаточно привлекательным, чтобы его хотели, а с другой дело в возрасте. Шура не говорит об этом с Лёвой, хотя, как более взрослый, наверное, должен. Три года назад они впервые друг другу подрочили, и это было что-то особенное, но не слишком серьезное, не слишком взрослое. Получилось как-то спонтанно, целовались и не смогли остановиться. Это было будто продолжением поцелуя, продолжением их самих. Но год назад сделали кое-что более взрослое, то, что было серьезнее некуда. И это было совсем на ином уровне. С кем попало такое не провернешь. Нужно было доверие и полное взаимопонимание. И во многом помогло то, что оба довольно четко понимали, как все пройдет. Поэтому прошло неплохо, но было над чем работать. Лева стоит под душем и одновременно чистит зубы. Красивой ванной комнатой, обложенной голубой и белой плиткой, он уже не удивляется, но то, какая мягкая и приятная здесь вода, всё-таки кажется ему очень необычным. Голову не моет, этого уже не хочется, времени нет… Он сплевывает белую пенку и наскоро вытирается полотенцем, затем в это же полотенце заворачивается и выходит из ванной. Шура лежит на кровати, на спине, подложив под голову руки, смотрит в потолок. Сначала он хотел ещё открыть бутылку вина, которую ранее принес, но потом понял, что тогда слишком расслабится. Он не поворачивается на Лёву, пока Лёва сам не садится на кровать рядом с ним, подгибая под себя одну ногу. — Ну привет, — Шура приподнимается, смотрит на Лёву и улыбается так, что Лёва просто не может не улыбнуться в ответ. Шура, подложив Лёве под затылок ладонь, медленно начинает опускать его на кровать, и Лёва, конечно, поддаётся, обхватывая своими руками Шурино лицо, и просто смотрит на него. Шура не сильно изменился… Разве что волосы теперь с висков не состригает и отращивает их ниже плеч. А Лёва изменился ощутимо. Его лицо стало гораздо менее детским, что закономерно, тело — крепче, рельефнее, взгляд — серьезнее. Шура ведь тоже все замечает. — Я скучал, — тихо говорит Лёва то, что было на душе у него все это время. И почему-то становится легче. — Лёв, — Шура наклоняет голову и касается своим носом кончика носа Лёвы, — я тоже. И они снова целуются, но уже по инициативе Шуры. Гораздо дольше, сразу глубоко и с придыханием. Шура сначала только одной рукой гладит волосы Лёвы, но потом берет их в обе руки, аккуратно почесывая и перебирая между пальцев. Лёва же своими пальцами забирается Шуре под футболку, гладит по талии, по спине, по животу, наслаждаясь тем, что наконец может себе это позволить. Шура отстраняется только через пару минут, чтобы Лёва мог лечь головой на подушку, и сам принимает более удобную позу, садясь между его ног. Шура сам со спины тянет свою белую футболку, на контрасте с которой его кожа кажется ещё более загорелой, снимает и откладывает её на край кровати. А уже его ремень расстёгивает Лёва, не с первой попытки, но довольно быстро, а следом расстёгивает ещё и пуговицу его шорт. И Шура наклоняется к нему, целует снова в губы, потом в шею… Обводя языком выпирающий кадык, слегка, даже очень слегка прикусывая, наконец касается губами… Долго, но не настолько, чтобы оставить засос. Затем делает всё то же самое, но уже ниже, около ключицы. Лёве очень приятно, хоть он и не из чувствительных. Он старается тоже сделать приятно, проводит руками по спине Шура к бедрам, сжимает их через ткань шортов, тянет эти шорты вниз. И ему, вроде, уже хочется, чтоб все зашло дальше, но в то же время эти поцелуи и объятия приносят удовольствия не меньше, чем проникновение. Шура снова подаётся немного назад, чтобы раздеться окончательно, а потом снова назад, но уже дальше — чтобы дотянуться до пакета, достать презервативы и смазку. Мысленно Лёва шутит, что «хотя бы бутылку Шура не трогает, и на том спасибо», и пытается не подать виду, что у него вообще присутствуют такие мысли, потому что это и правда немного отвратительно. Но юмор — защитная реакция, и она происходит потому, что Лёва волнуется. — Все нормально? — спрашивает Шура. — Все круто. Иди сюда, — Лёва улыбается, потому что такой вопрос от Шуры — это приятно. Он знает, что может сказать нет, и ничего между ними не испортится. Он однозначно чувствует себя в полном порядке и в безопасности с Шурой. Не больно, но скорее некомфортно, когда Лёва чувствует пальцы Шуры в себе. Шура недостаточно близко, чтобы его поцеловать, но достаточно — чтобы видеть каждое движение мимики Лёвы, и Лёве это не нравится, поэтому он берет Шуру за затылок и прижимает к себе. Шура все понимает, поэтому сам прижимается, двигая рукой лишь немного быстрее, стараясь не слишком форсировать процесс. Лёва начинает дышать громче и немного чаще. Возбуждение накатывает как-то сразу, да так, что темнеет в глазах, он тихо стонет, даже не стонет, а громко выдыхает, сгибает обе ноги в коленях, зажимает между бедер Шурину руку. Шура в ответ кусает его в шею. Лёва расслабляет ноги, отпускает руку, Шура двигает ею быстрее, глубже, вызывая у Лёвы внезапную волну мурашек. Лёва чувствует, как дыбом встают волосы на руках. И они немного меняют позу, Лёвины ноги оказываются у Шуры на плечах (неловко, но не настолько, чтобы испортить процесс), и Шура осторожно входит, упёршись руками по обе стороны от Лёвиных плеч. Теперь целоваться неудобно, поэтому Лёва как-то на автомате отворачивается и прикрывает глаза, когда Шура начинает двигаться; жмурит густые брови, но довольно быстро расслабляет их и вместо этого кусает губы. — Лёв, — Шура сгибает одну руку в локте и наклоняется ближе, второй рукой проводит по Лёвиной порозовевшей щеке, — посмотри на меня. Лёва смотрит, почему-то улыбается, стонет уже громче (именно стонет, не выдыхает и не мычит), им становится жарче по мере того, как они ускоряют движения. Шура опускается к Лёве совсем близко, его ноги перекладывает к себе на талию, придерживает одну из них, прижимается очень, очень близко, так, что слышит тихое Лёвино сопение. Шура аккуратно и постепенно делает всё то, что приносит им удовольствие, он правда старается, и Лёва старается тоже. Его ноги немного дёргаются, Шура замечает и медленно останавливается. — Устал? — он снова приподнимается на прямых руках. — Немного. Подожди секунду. Смена позы занимает больше времени, чем одну секунду, но зато теперь гораздо удобнее. Лева становится на колени, берется руками за передний бортик кровати, а Шура берется руками за Лёву и снова прижимается к нему. На этот раз получается даже ближе, животом к спине, грудью к лопаткам. И свои ладони Шура сжимает у Лёвы на животе. Все занимает много времени, почти полчаса, Шура заканчивает первый, потом рукой помогает Лёве, и даже на кровать они ложатся не сразу. Опять целуются. Много поцелуев. У Лёвы вся шея и плечи зацелованы, у Шуры — все лицо. Но им чертовски хорошо. Когда они лежат вместе, то снова не говорят. Говорить сложно, да и дышать сложно тоже. Лежат в похожих позах на спине. Лева убирает волосы сначала со своего лица, потом с Шуриного, и Шура ложится к нему на плечо. Кому-то придется встать, чтобы выключить свет. Но ни у кого нет сил. Встаёт, конечно, Шура. Идёт к мусорке, потом к выключателю, потом снова к кровати, ложится и крепко обнимает Лёву. — Хорошо было? — спрашивает, притягивая к себе со спины. — Ты же знаешь, — на этот раз Лёва не поворачивается к Шуре. — Скажи. Потешь мое самолюбие. — Я завтра скажу, — Лёва тихо смеётся, берет Шуру за руки. — Когда к родителям приедем? — Да. — Лёва кивает. — Мы будем спать в одной комнате? — В разных кроватях, но да. — Как в лагере? — Да. — Как ты объяснишь, что мы ночевали не дома? — Я сказал, что ты прилетаешь только утром, и уехал по делам. — А стены толстые? — И спальни на разных этажах. Наша на первом, их на втором. Да и мы тихо. Да и телек можно будет на кухне не выключать. — Хорошо, — Лёва совсем успокаивается.

***

Двадцать третье сентября, две тысячи третий. Лёве уже год как за тридцать, Шуре — три года. Но они чувствуют себя моложе, чем когда-либо. Лёва женат уже месяц. И ещё Лёва отец. Отец уже четвертый месяц. Но он отчаянно не даёт этим ролям изменить его жизнь. Лёва сам не понимает, как оказался в таком положении. Период с девяносто первого по девяносто девятый он помнит отлично. Помнит, как для того, чтобы получить гражданство, пошел служить в армию, как писал Шуре на бумаге раз в неделю, а ответ получал раз в две недели, помнит, как Шура решил все бросить и уехать в Австралию, как четыре года они были порознь, как звонили каждый день, делая вид, почему-то, что они до сих пор просто друзья, хотя это ни секунды не так. Помнит, как сорвался и в итоге поехал к Шуре. Помнит всю страсть и боль последующих суток — «Я скучаю», «Я не могу без тебя», «Прости меня — не знаю за что», внезапные слезы, секс, секс, секс… И как через полгода снова мигрировали, но уже в Россию. А потом случилось все очень быстро, и это Лёва помнит обрывками. Знакомство с братьями Самойловами, во время которого Глеб угощает его кислотой, знакомство с Алексеем Балабановым, который во вторую часть своего самого громкого детища берет аж три их песни; слава, которая обрушивается на них после этого… Такими же обрывками помнит их отношения с Ирой. Просьба притвориться парой, секс, совместное утро, секс, доза, секс, кино, что-то там ещё… Ах да, свадьба, беременность, дозы, уже гораздо меньше секса, зато больше скандалов. Внезапная встреча с ещё одной женщиной, пьяное предложение жениться уже на ней... А Шура рядом. С ним Лёва в первую очередь. Принимают они тоже обычно вместе, но разные вещи: Шура никогда не соглашается на синтетику и на то, о чем раньше не слышал, а Лёве все равно. Лёва не хочет ехать домой. Он за всю Ирину беременность был рядом в общем целом где-то два месяца, гораздо более увлечённо работал и выступал. На родах не присутствовал тем более. На это его бы не хватило. Но ребенка, которого назвали Федей, сразу полюбил. И до сих пор любит. Денег отсылает много, просит послушать его, когда Ире звонит. Пока что умеет любовь свою только так выражать. Потому что не было у Лёвы детей никогда. Ну, если искать что-то похожее — брат старший был, но какая уж там любовь? Сейчас у них тур. Самый разгар, третья неделя пошла. И Лёва рад, что потерял уже счёт времени, потому что в противном случае ему пришлось бы считать дни, которые можно будет проводить в свое удовольствие, давая концерты и сочиняя песни, а не сидя дома с женой и ребенком. Лёва любит Федю. Но также понимает, что случилось все слишком рано. Они сегодня в Ялте, а ещё в Ялте сегодня жара. Да как и почти всегда. Они приехали сюда ещё вчера, но сразу же завалились спать, а завтра уже должны ехать в следующий город. Поэтому жару приходится терпеть не так уж долго. Они ждут своего выхода на сцену удивительно масштабного фестиваля, особенно по сравнению с тем, в чем участвовали они хотя бы пару лет назад. У них одна гримёрка с Агатой Кристи, но гримируются только Самойловы. Гримёрка большая, в ней аж восемь столиков, бесконечное множество тюбиков с краской для лица, румяна, белила для лица, помады… и все это хочется попробовать. Глеб в полном бреду, Вадим немного более адекватный, но это временно. Лёва им поражается — он уверен, что эта семейка делает кассу барыгам всего постсоветского пространства. В особенности Глеб. Он сидит и смотрит в зеркало, накручивает на палец свои огненно-рыжие кудри и отпускает, будто в ожидании, что они будут подпрыгивать от этого, как пружины. Вадим лежит на диване и смотрит в потолок. Шура ходит по гримёрке с косячком травы, Лёва наблюдает за ним. Несмотря на то, что Самойловы — те ещё проданные наркоманы и на то, что у каждого из братьев уже немного едет крыша, Лёва чувствует, что они чуть ли не единственные, кому он может доверять. Глеб его точно понимает, хоть они и не говорят почти. Лёве сложно сосредоточиться. Может, потому что жарко, а может, потому что перед этим он съел сразу несколько доз экстази и запил шампанским. Лёва знает, что получить передозировку от кислот практически невозможно, а если ты отслужил в армии и имеешь здоровье лучше, чем среднестатистическое, то и подавно, но все равно старается делать все с умом. Да и у Шуры все под контролем — он и запретить может, в случае чего. Или, по крайней мере, мог раньше. Когда им пора выходить на сцену, Лёва подмигивает ему и всячески старается проявить интерес, и Шура, конечно, отвечает взаимностью. Они остаются вдвоём незадолго до выхода, слишком незадолго, чтобы что-то предпринимать. На сцене Лёве комфортно и очень хорошо. Когда ты под кислотой, ты будто занимаешься любовью со всем миром разом, будто ты можешь физически ощутить чужую страсть и желание, будто у музыки на самом появляется цвет и вкус, будто не ты поешь песни, а они сами из тебя льются. Галлюцинаций у Лёвы или не случалось вообще, или они были настолько незначительными, что он их не помнил. Как только он начинает петь, зал будто притихиает, хотя на деле Лёва знает, что это не так, но ему все равно кажется, что существует в этот момент только он, его гитара, эта сцена. И рядом ещё существует Шура. Шура невероятно красивый на сцене. Он в какой-то тонкой чёрной майке, которая, уже немного влажная от пота, липнет к его телу. Его светлые волосы аккуратно уложены — их Лёва ещё не успел растрепать, но все ещё впереди. Джинсы, тоже тонкие, черные, обтягивают Шурины ноги так, что Лёва задаётся вопросом, а как вообще Шура в них ходит. Они переглядываются, улыбаются друг другу; когда Шура замечает Лёвино внимание, то начинает ещё активнее трясти головой, прыгать, при этом не сбиваясь с игры; Лёва в ответ покачивает у микрофона бедрами вперёд и назад, рисуется, пытается привлечь как можно больше внимания. Отобрать это Шурино внимание у его гитары, у зрителей, у всего, что может его притягивать. В концертном помещении жарко, что неудивительно, ведь стены и полы — чёрного цвета. В зале пахнет травкой, потом, одеколонами и духами; дым-машина плюётся белым паром; видно все вокруг плохо, но даже несмотря на это можно заметить, как заманчиво в первых рядах несколько девчонок трясут абсолютно голой грудью. Лёва смотрит и вольно-невольно начинает улыбаться. Шура всегда где-то рядом. Он приходит мимо Лёвы, как бы невзначай задевая его бедром, дразнит, провоцирует. Лёва уверен, что провоцирует. Он заканчивает песню, пьет, очень много пьет обычной теплой воды, и снова начинает петь, хоть горло по-прежнему сухое. Он берет микрофон, отходит от стойки, делает шаг к Шуре — Шура делает спиной к нему. Лёва прижимается, но руками не трогает. Хочет, чтобы Шура прочувствовал их близость пока что лишь эмоционально. Шура наклоняет голову назад, прикрывает глаза, продолжая играть, а Лёва свою голову наклоняет вперёд, немного колеблется, потом берет Шуру за плечо, притягивает ближе и целует в открытый рот, верхним рядом зубов едва не задавая бусинку под Шуриной губой. Лёва целует одним жестом, не начинает ласкать, но и отпускает не сразу. Он буквально ощущает, как в кровь происходит выброс гормонов, как его зрачки сужаются, и он, черт возьми, просто физически чувствует, как Шура начинает хотеть его прямо на сцене. Лёва слышит, как ахают зрители, но никто не кричит и не орет оскорбления, лишь смех откуда-то доносится. Он бы целовал Шуру на этой сцене на виду у всех раз за разом и взасос, он бы стал на свои ободранные коленки и отсосал ему прямо тут, будь только его воля. Он бы так непременно и поступил, но надо продолжать петь. Напоследок Лёва довольно сильно сжимает Шурино бедро там, где может дотянуться, и отходит на другой край сцены. Несмотря на прошлые мысли, на кислоту, которая хозяйничает у него в голове, он не путает слова и даже не фальшивит. Вот это и есть профессионализм. Потом ещё две песни, во время которых Лёвина футболка и волосы окончательно промокают; ну, а волосы Шуры, старательно уложенные в течение почти двух часов, даже не пытаются. Две песни, одна из которых исполнена с Самойловыми. Такая концентрация обдолбанных людей на одной сцене кажется довольно опасной, но, как ни странно, они справляются. Когда Лёва под визги зрителей наконец покидает сцену, все кажется ему чёртовски медленным и уж слишком нормальным. Как только Шура укладывает свою гитару в чехол (ему на это требуется всего-то минут пять, но эти пять минут для Лёвы кажутся вечностью), Лёва хватает его за локоть, бросает нетерпеливое «Пошли!» и тащит за собой к черному ходу. Они быстро оказываются сбоку здания, в тени, где совсем не так жарко, где уж больно близко к ним валяются несколько раскуроченных мусорных баков, где всего в метре от них стоит другое здание. К его холодной сырой кирпичной стене Лёва как раз и толкает Шуру, прижимает его к ней спиной, прижимается к нему сам и целует, властно, долго, очень мокро, кусаясь. Он целует, хватает Шуру за зад, чтобы протиснуться к нему ещё ближе, выпячивает свое колено и давит им Шуре между ног. Это все очень грубо, быстро и невыносимо сексуально. Шура не может даже двинуться, но он и не хочет. Шура знает, что Лёва сходит с ума и не контролирует себя, и Шуре, блядь, это нравится. — Пожалуйста, давай в отель, — шепчет Шура Лёве на ухо, когда тот отстраняется от его губ. Шура слегка кусает проколотую мочку Лёвиного уха… Совсем слегка, потому что в отличие от Лёвы, хоть немного думает о том, что боль бывает не всегда приятной. — Зачем? — Лёва опускается к Шуриной шее, сжимает его волосы, позволяя откинуть голову назад, и в эту шею целует — даже не целует, а скорее кусает, и сам шепотом отвечает. — Давай прям здесь… — Ты идиот, — Шура улыбается, — только не здесь. — Мне нравится, когда ты делаешь вид, что ты недотрога, — Лёва ставит руки на стену по обе стороны от Шуриной головы. — Точно идиот. Я просто не хочу трахаться рядом с мусоркой. Нас поселили через дорогу, Лёв, нам идти две минуты, — Шура игриво глядит Лёве в глаза, — или это слишком долго для твоего стояка, а, Лёвчик? Лёва улыбается, но от стены Шуру всё-таки отпускает и быстрым шагом направляется в сторону жилья. Надо отдать должное, организаторы тура и правда заморочились — поселили их совсем рядом с концертным залом, хоть и не в самый элитарный, но вполне достойный отель. Шура быстро догоняет Лёву, закидывает руку ему на плечо и так доводит до отеля; в фойе, как на зло, сейчас настоящее столпотворение, что не удивительно — шесть вечера, заселение идёт полным ходом, а персонал уже устал. Но несмотря на это им удалось незамеченными пробраться в своей номер. Номер состоял аж из двух спален и гостиной, которая была совмещена с кухней. Стиль — пафосная провинция: вроде, стоит все это много денег, но выглядит дёшево. Лёва снова целует, но уже не так спешно. Целует с целью сделать приятно, это Шура сразу чувствует. Левин язык ласкает его губы, обводит контуром пирсинг; Лёва целует справа от бусины, а потом слева. И Шура совсем расслабляется. Берется руками за Лёвины плечи, которые после армии стали заметно шире и крепче, обнимает его, отвечает на каждый поцелуй и на каждое движение. Лёва начинает раздевать его первым. Снимает черную майку, насквозь пропахшую лаком для волос и дезодорантом, кидает не глядя её в сторону, наклоняется к Шуре и снова целует, а Шура снова отвечает. Свою футболку Лёва тоже снимает сам, ещё до того, как Шура успевает к ней потянуться. И Шура чувствует, как Лёва перехватывает его руки, ощутимо сжимает запястья и толкает к большому столу из темного дерева. Шура поддается. Поддается и тогда, когда Лёва садит его на этот стол, раздвигает ему ноги и становится между них. Лёва складывает руки Шуре на плечи — плечи у Шуры тоже довольно крепкие, покрытые кое-где веснушками. И Лёва утыкается большими пальцами в Шурин подбородок, заставляя его приподнять голову и посмотреть прямо в глаза. У Шуры как всегда немного приоткрыт рот; губы от поцелуев розовые и влажные. Лёва медленно обводит их большим пальцем, второй рукой продолжая слабо обхватывать Шурину шею и приподнимая его подбородок, чтобы он не смог отвернуться. Шура выглядит совсем беззащитным, и Лёва даже сам не понимает, насколько его это возбуждает. А ведь по сути Шура такой и есть. Не потому что он физически слабее, а потому что Лёву в таком состоянии крайне трудно контролировать. И да, трахаться с ним, когда он под веществами, правда может быть опасно. — Хочешь быть сверху? — Шура опирается руками позади себя, проводит языком по губам. — Да, — Лёва давит ему на грудь, опускает на стол, нависает сверху и смотрит в глаза. — Прям здесь? — Шура гладит его по мокрым волосам. — Да, — Лёвины губы трогает улыбка. — Тогда возьми меня, Лёв, — Шура удобно подкладывает руку под голову, зная, что в таком положении ему придётся быть довольно долго. Когда Лёва «главный», он правда берет под свой контроль всю ситуацию. Все позы, все движения, все ощущения. В нем чувствуется та самая организованность и любовь к власти, которые появились у него после все той же армии. Он любит это ощущение безопасной власти над человеком, который вдобавок ему ещё и полностью доверяет. Лёва быстро стягивает с Шуры одежду, обувь и носки, целуя то в шею, то в грудь, то в колено, то в бедро. Себя раздевает ещё быстрее. Растяжкой тоже занимается быстро, по сути даже не давая Шуре привыкнуть и разогреться достаточно. По иронии, это Шуру только сильнее возбуждает. Такие четкие, быстрые и верные движения. Когда Лёва входит, Шура скрещивает ноги за его спиной, пытается обнять руками, но Лёва хватает их в районе предплечий и прижимает к столу прямо над Шуриной головой. Шура отвечает тихим то ли стоном, то ли вздохом, чувствует, как Лёва начинает двигаться глубже и быстрее. Пока скорость нормальная, стонет Шура тоже на нормальной громкости. Но по мере того, Лёва начинает их скорость увеличивать, Шуре сдерживаться все труднее. Он сжимает ногами Лёвин торс, старается расслабиться, стонет в голос и уже ощутимо болезненно. Но Лёва не замечает. А, если быть точнее, то не замечает, что делает неприятно, воспринимая и стоны, и движения Шуриных ног как знак одобрения. — Ай! — Шура громко дышит рядом с Лёвиным ухом, но Лёва не отзывается, а только кусает его в шею, — Лёв, Лёвчик, спокойно… — но Лёва снова не слышит, резко подаётся вперёд, что отдается для Шуриного тела резкой болью. — Блядь, Лёва! Мне больно! Лёва сразу будто выходит из своего транса, смотрит Шуре в глаза немного испуганно, отпускает его руки — с синяками на запястьях, — отстраняется и медленно выходит, говоря тихо что-то про «Прости меня». — Лёва, твою мать, — Шура немного ждёт, пока можно будет снова напрячься и встать со стола, а Лёва ничерта не ждёт, он натягивает джинсы на голое тело, хватает пачку сигарет и выбегает на балкон. Шуре все ещё немного больно, но он знает, что через полчаса все пройдет. И откуда-то Шура также знает, что Лёва не пытался ему навредить, хоть сейчас это и выглядело так. Он не спешит бежать за Лёвой, берет из своего чемодана шорты, надевает их — тоже на голое тело, — и выходит таки следом. Шура ожидает увидеть, как Лёва нервно курит, глядя в багровое небо, ожидает, что сможет подойти к нему и спокойно все обсудить. Такое уже случалось раньше. Лёва не знал меры, но Шуре всегда хватало просто провести ногтями по его спине или спокойно попросить что-то поменять. До крика в сексе никогда не доходило. У них вообще раньше никогда до крика не доходило. Это едва ли не первый раз, но иначе Лёва почему-то отказывался понимать в тот момент. Но Шура видит не то, что ожидает. Он видит, что Лёва сидит на плетёном стуле, закрыв лицо руками, а рядом в пепельнице лежит его сигарета. И Шура понимает, что Лёва плачет. — Бля… — Шура берет второй стул и двигает его ближе к Лёвиному, садится рядом, ставит локти на стол, — Лёвчик, ты что? Ну перегнул, да и хрен с ним, ни с кем не бывает как будто. Лёва не отвечает. И, кажется, не дышит. Ему стыдно, но ещё сильнее ему противно от самого себя — по многим причинам, не только по этой. — Лёв, иди сюда, — Шура аккуратно берёт Лёву за плечи и некрепко обнимает, прикладывает к своей влажной груди. Лёва поддаётся. — Я, блядь, просто заигрался… — Лёва тяжело выдыхает, старается успокоиться, громко втягивает воздух, но в голос начинает плакать, как только пытается продолжить говорить. И это не отходняк от дозы. Это отходняк от всех доз, которые он принял за эти два года, от каждой ссоры с Ирой, от каждой мысли о том, что все зря и о том, что слава его сломала. — Не только с тобой и не только сейчас. Шур… Я не знаю, кто я. Мы так долго к этому шли, мы заслужили этот успех и деньги, но что, если это не для меня? Что, если это не моя судьба? — Лёва подтер ребром ладони слезы, стараясь не смотреть на Шуру. — Я женился на Ире, хотя я знал, что не должен был и что я её не люблю. Я хотел ребенка уже давно, но я… Кажется, я просто проебался. Он родился, когда меня не было рядом, он сейчас растет без меня, Ирка, блядь, меня ненавидит, и я понимаю, за что. Шур. Я ничего не понимаю. Я не знаю, как двигаться дальше. Я хочу все вернуть назад. Я не хочу на тебе срываться, и я ненавижу себя за то, что делаю тебе больно. Тебе и Ире тоже. Я же не плохой человек, вы не должны… Страдать из-за моих тупых… Как их… — закончить монолог Лёве сил уже не хватает. — Лёв… — Шура гладит его по волосам, а у самого дыхание перехватывает и в горле ком встаёт. Конечно, он догадывался, что в последнее время что-то не так, но Лёва сильно оградился от него и ото всех разговоров по душам. — Лёва, все будет хорошо, я тебе клянусь. Ты загнался, я не спорю. И с Иркой у вас какая-то лажа, тоже не спорю. Но это не конец жизни. Ну, срываешься, но… Гораздо хуже то, что ты, дурак, не говоришь об этом со мной. Хотя я тут не декорацией подрабатываю. — Мне было стыдно, Шур. Тебе бы не было стыдно признавать, что ты пустил все по пизде, имея столько возможностей? — Тебе бы я об этом сказал. Шура молчит. И Лёва молчит. Оба тихо дышат. На улице уже не столько жара, сколько приятное тепло. И темнеет с каждой секундой сильнее. Фонари и окна освещают эту сгущающуюся тьму. Тишину разбавляют звуки музыки, доносящиеся с рупора. — Лёв, — Шура решается заговорить первый, — посмотри на меня. Лёва поворачивает голову, смотрит Шуре в глаза и не видит ни обиды, ни злости в них. Шура смотрит с сочувствием и интересом. У Шуры очень красивые глаза, он вообще сейчас удивительно красивый. Шура треплет рукой волосы Лёвы, двигается ближе к нему, будто снова хочет обнять, но не обнимает, а продолжает смотреть. — Ты все сможешь. Мы с тобой все обязательно сможем. Думаешь, твой кризис среднего возраста — это сложнее, чем переезд, получение гражданства и служба в чужой стране два года? Если это ты смог, то и все остальное должно быть для тебя раз плюнуть. Думаешь, я тебя не понимаю? Я все понимаю. Или ты думаешь, что я буду обижаться, как твоя Ирка и не разговаривать с тобой? Лёв, тебе тридцать лет, а ты как ребёнок. Так проблемы не решаются. Нужно думать, что делать, пока ты с таким на душе окончательно с катушек не съехал. Лёва ищет Шурину руку и, найдя, берёт её в свою, но так ничего и не отвечает. Складывает голову на спинку стула, съезжает по этой спинке вниз, сутулится. — Я люблю тебя, Шур. — говорит Лёва впервые за двадцать лет то, что Шура и так знает. В этих словах не было потребности до сегодняшнего дня. Они показывали любовь как угодно, но только не словами. Сексом, помощью, постоянным нахождением рядом, сном в одной постели и многим другим. Но больше так нельзя. Им уже за тридцать. Сейчас надо учиться говорить. И говорить не только три этих слова, но и все остальное, иначе можно себя так глубоко зарыть, что уже не выберешься. В этом возрасте уже не получится спрятаться от проблем — они найдут тебя, где бы ты ни прятался. Совесть уже не заглушить, она, справедливая сука, загрызёт тебя, как бы ты ни оправдывал себя. И от цифры в паспорте никуда не денешься, как бы ты ни молодился, принимая наркотики, трахаясь и скоча на сцене. И за поступки отвечать придётся. Если, конечно, ты в своем уме. А Лёва в своем уме. Иногда ему кажется, что к сожалению. Тридцать — это уже не тринадцать и не девятнадцать лет, когда на тебе никакой ответственности и когда все можно донести жестами. Тридцать — это переоценка всего вокруг, это поиск себя, это стресс, слёзы и много слов, которые нужно учиться искать. — Я тоже люблю тебя, — отвечает Шура совсем неслышно.

***

Семнадцатое марта, две тысячи тринадцатый. Лёве сорок один. Шуре сорок три. И за последнее время поменялось все, что только было можно. Шесть лет назад они в последний раз вместе спали. Почему-то Лёва понимает это только тогда, когда до невозможности тоскливо становится. Иногда он чувствует себя одиноко. Все чаще в последнее время. Отношения с Шурой у них крепкие и дружеские. Живут рядом, видятся каждый день, но не целуются в губы и не трахаются. Можно ли после всего, что было, делать вид, что они просто друзья? Наверное, можно, и даже вполне успешно, но на душе остаётся осадок. Иногда щемит в сердце. Иногда хочется все вернуть. Иногда не хотелось просто видеть друг друга, чтоб не сорваться. Никто не скажет точно, почему же так. Лечение от зависимостей, альбомы, гастроли, отношения и две свадьбы в один день. Разгромные статьи в интернете, слухи, обвинения и суды. Все это оказалось сложнее, чем они думали. Они ведь как привыкли… Есть Шура, есть Лёва, они постоянно рядом. И есть весь остальной мир. Они важнее остальных друг для друга. А женщины, друзья, места жительства — второе дело. Так было до середины двухтысячных, когда Лёва твёрдо понял, что хочет все в жизни изменить. Что послужило катализатором? Все и одновременно ничего. В один момент в голову закралась мысль о том, что ему надоело так жить. Мысли о самоубийстве, вопросы к собственному «Я», нерешённые задачи… Его можно понять. И Шура понял. В их последний раз Лёва был совсем холодный. Когда пропадает страсть, это видно сразу. И далеко не все согласны с этим мириться. У Шуры этот трепет и желание оставались к Лёве всегда, как ни странно. Но когда Лёва очевидно перестал воспринимать Шуру как любовника, Шура не стал пытаться переубедить его или вывести на разговор. Не потому что был согласен или не любил. Любил, даже очень. Он мог кричать, дубасить стены, беситься, просить — мог, конечно, ну, а смысл? Разлюбить можно и через двадцать лет, и через пятьдесят. Это абсолютно нормально, хоть и больно, и грустно, и вообще несправедливо. И Шура это понимал. Он не имел права идти против Лёвиных чувств. У них всегда были особые жесты. Берешь мизинцем за мизинец — значит говоришь: «Прости», тыкаешься виском о висок — значит говоришь: «Сейчас тебя буду доставать», целуешь в лоб — значит говоришь: «Все будет хорошо». Вот так без слов и общались иногда. Взглядами да прикосновениями. Шура сильно повзрослел. Бриться часто переставал на пару месяцев, набрал пару килограмм, уставать стал часто. Да и Лёва изменился — более спокойным стал, сдержанным, волосы начал стричь короче. Но друг в друге они все ещё могли узнать тех шебутных мальчишек из театра абсурда. И это было самое важное — помнить, с чего все началось. А потом все снова перевернулось. Вот так бывает. Лёва почему-то вспомнил их жизнь в Израиле, потом тоску по Шуре во время службы в армии, потом совместный быт в Австралии, переезд в Россию… И больно стало так внезапно и сильно, что он не смог сдержать слёз. Он ведь уже давно это отпустил, но оно ворвалось в его голову и снова осело там. Почему-то. Это было всего несколько дней назад. Эти несколько дней Лёва пережил столько переживаний, сколько мог в свои годы. А сегодня у них выступление в Стадиуме. То, о чем раньше они мечтали, сейчас кажется каким-то мелковатым. И это скорее хорошо, чем плохо. Лёва не смотрит Шуре в глаза. И Шура тоже не смотрит в глаза Лёве. Хотя даже последние пару лет у них не было с этим проблем. У них отдельная небольшая гримёрка, а у остального состава — своя, почти вдвое больше. Оба уже готовы к выходу на сцену, загримированы, приодеты. Сидят каждый за своим столиком, занимаются своими делами. Шура в своем смартфоне (с трудом освоенном) читает новости, Лёва — просто смотрит в зеркало то на свое отражение, то на Шурино. Их столики расположены друг напротив друга, и поэтому в зеркалах создаётся бесконечный коридор, а сами Лёва и Шура могут при желании видеть и затылки, и лица друг друга. Лёва видит все очень хорошо. Шурины прямые волосы с проседью у корней, глаза; опущенные в узкий экран телефона; брови, сдвинутые к переносице; тонкие покусанные губы уже без шарика пирсинга под ними. Шура замечает его взгляд. Просто чувствует спиной. И почему-то решает перестать делать вид, что не замечает. Поднимает в зеркало глаза, смотрит на Лёвино отражение в ответ. И замечает, что Лёва начинает улыбаться. Даже нет, не улыбаться начинает, а просто позволяет уголкам губ вздрогнуть. Шура вот улыбается. Медленно, искренне, даже как-то подозрительно легко. И Лёва понимает, что Шура тоже это чувствует. Понимает, но действовать не решается; не решается и взгляд отвести. Так и смотрят друг на друга бывшие любовники — настоящие друзья. Смотрят, словно говорить им совсем не нужно. Хоть и понимают, что нужно. Но точно не сейчас. Их забирают на сцену довольно быстро после начала зрительного контакта. Всего минуты через две. Лёва слышит аплодисменты, слышит, как зрители подпевают песни, слышит, сколько жизни и вдохновения в этих криках и свисте. Это все ещё делает его чертовски счастливым. Он поёт как-то особенно хорошо и чисто сегодня, а Шура как-то особенно старается играть. Во время инструментальных моментов Лёва танцует — это не что-то особенное, но особенное здесь тоже присутствует — Шурин взгляд. И Лёва понимает, что Шура хочет, чтоб он заметил. А в один момент Лёва подходит слишком близко, чтобы потом просто сделать вид, что это не специально. Подходит, складывает руки Шуре на щеки и, наклонив его лицо чуть ниже, целует в лоб. Шура чувствует долгое прикосновение Лёвиных губ, понимая, что это не просто так. Он вообще понимает все и в то же время не понимает абсолютно ничего. Это прикосновение и пьянит, и отрезвляет. Когда-то ему было мало всего Лёвиного тела, всех его стонов и многих совместных часов; сейчас же даже этот мимолётный поцелуй кажется достаточным. А потом они снова одни. В той же гримёрке. — Поехали ко мне. Ася и дети сейчас у её родителей. — говорит Лёва тихо, наскоро натягивая футболку. — Поехали. — отвечает Шура, ни секунды не сомневаясь. Они едут на такси, оба на заднем пассажирском сиденье. Практически не дышат, потому что почему-то не хотят показать, что волнуются, хотя волнуются, и даже очень. Лёва не знает, что будет говорить. А Шура не знает, что будет отвечать. Квартира у Лёвы в самом центре города, с видом на Москву-Сити из окна спальни. Просторная, трёхкомнатная, светлая. С бежевыми стенами и большими окнами. Лёва видел её как идеал уюта и стиля, особенно ему нравилась гостиная, но сейчас об интерьере думать — это кощунство. Когда они оказываются внутри, Лёва сразу лезет в буфет и достает оттуда бутылку виски. Вот такой он радушный хозяин сегодня. Не спрашивает у Шуры, хочет ли он выпить, молча наливает коньяк в две большие резные рюмки до краев. Они оба выпивают, стоя у столешниц. И Лёва без перерыва наливает снова. — Шур, — говорит Лёва после долгой паузы. — Что? — Шура спрашивает как можно мягче, глядя на Лёву. — Прости меня, — отвечает Лёва с трудом и смотрит вверх, чтобы точно не встретиться глазами с Шурой. Плакать не хочется, оба уже свое отплакали. — Ты не виноват, — Шура громко вздыхает, понимая, что говорить не о чем. А что тут скажешь? «Лёва, ты виноват в том, что чувствуешь»? «Ты должен был всегда быть уверен во всем»? «Ты не имеешь права разлюбить меня»? Нет, конечно нет. Это глупости. — Я виноват, — Лёва кивает несколько раз мелко и наконец смотрит на Шуру. Шура глаза не прячет. А зачем прятать? Ему не стыдно, он не врёт. Смотрит, ждёт, думает. Очень много думает. Вспоминает. И даже не очень много, а слишком. Вспоминает поцелуи, плавные движения, рассветы и жару. Молчит долго прежде чем найти слова. — Что ты чувствовал тогда? — Шура задаёт единственный верный вопрос. — Трудно сказать… Я постоянно не был уверен в том, что это правильно. То, что между нами. И я постоянно спрашивал у себя, верно ли это. И что это такое вообще. — Лёва осушил свою рюмку, поморщился, отставил её к стене. — А потом… Все так резко изменилось. В один день мы никто, а в следующий — нас знают все. Мне крышу снесло. Все… Просто стало другим. Тогда я и подумал о том, что тоже должен стать другим. Я долго пытался найти объяснение тому, что между нами происходило… — Не у всего должно быть объяснение. И название тоже. — Шура перебил Лёву только один раз за все время, что тот говорил, и это было необходимо. — Да, — согласился Лёва, налил себе ещё и опять выпил. — А я искал. И не нашёл. И тогда подумал: мы уже не дети, мы не можем продолжать эти игры до старости. Слово «Игры» больно укололо Шуру. Но он не показал этого ни единой мышцей лица. Даже взгляд не отвёл. — А потом я места себе не находил. Правда. Я понимал, что-то, что у меня с другими парнями, с друзьями в смысле, это не то. И с Асей не то. И что мне пусто без… Того, что было между нами. Шур, мы не друзья. — Нет. Не друзья. — И мы не просто трахались столько времени. — Лёв… — Шура попытался сам подытожить его слова, но Лёва не дал. — И я все равно люблю Асю. А ты — Лизу. И мы любим наших детей. И это то, что я могу объяснить. — Я люблю тебя. Почему мне всегда было плевать, как именно я люблю тебя? Я знаю, что это самое сильное, — у Шуры дрожит голос, хоть Шура и пытается сделать его ровнее, — что я когда-либо чувствовал. И мне этого достаточно! — А мне — нет. То есть… Не было достаточно. Я не знаю, что во мне надломилось тогда, в те годы, но я должен был все переоценить. — Лёва нервно берется за свои волосы. — Я должен был. И я не жалею. — Я тоже не жалею, что это произошло, — неожиданно говорит Шура после молчания длиной в несколько секунд. — Почему? — спрашивает Лёва, снова глядя на него. — Потому что надо принимать решения, а не тупо привыкать. Я рад, что ты счастлив. — Шура замечает взгляд, но все равно отворачивается к окну. — Шура, — Лёва проводит рукой по его плечу, — я не стану врать тебе. Я не несчастен, как и ты. И так же, как и ты, я не могу выкинуть то, что было раньше. И не смогу. И забыть не смогу тоже. Никогда. Шура молчит. Затем несколько раз подряд медленно моргает, чтобы слезы не закапали из глаз, и сам смотрит на Лёву. Лёва не может прочесть этот взгляд. Он хочет сказать что-то ещё, очень много вещей. Хочет сказать про каждый день, когда он радовался решению и о каждом дне, когда жалел и бесконечно корил себя. Хочет описать, как сомнения вошью лезут под кожу и копошатся там; как навязчивые мысли съедают изнутри; как совершенная любовь сменяется совершенным равнодушием по несколько раз в день. Он хочет. Но он не может. Потому что нет слов, которыми можно в полной мере описать чувства. Чувства — это что-то сложнее и выше. Можно о них говорить, но их никогда нельзя сполна передать. Шура наконец открывает рот, чтобы что-то сказать, но также быстро его и закрывает. Нечего ответить. Умом и сердцем он Лёву понимает. Понимает внутренне и молча, но не на словах. Шура так же молча касается Лёвиной руки — тыльной стороны его ладони своей внутренней стороной, сжимает ощутимо, но не грубо и не настойчиво. Лёва отвечает, пропуская его пальцы между своих пальцев. Совсем как раньше, но уже по-другому. Они смотрят друг на друга. Близко и совсем откровенно. Оба ощущают себя необычно спокойными. И Шура целует. Немного приподнявшись на ступнях, подтянув Лёву к себе за руку и обняв свободной ладонью за затылок. Лёва, конечно, отвечает. Губами, потом языком, потом руками, которые начинают ходить по Шуриному телу… Отвечает полностью, весь. В спальне оказываются быстро. А раздевают друг друга медленно, постоянно целуясь и прерываясь. Потом долго целуются снова, просто так, потому что… Потому что просто наконец это происходит, почему бы не взять все сполна? Лёва лежит на подушке, придерживая Шуру за плечо и за волосы. Шура с чувством целует его в шею и громко дышит, трогает за бедро и за талию. Но Лёве кажется, что трогает Шура вообще везде. Когда они впервые занялись таким, Шура был, пожалуй, слишком осторожен. «Это легко, это как себе, только не чувствуешь ничего… Это легко, надеюсь, я не сломаю ему член», — думал Шура в тот раз. Он хорошо запомнил, как Лёва, расцелованный и разгоряченный, с красными щеками, с болючим засосом на шее, с растрёпанными волосами, лежал под ним и дышал настолько шумно, что слышала, казалось, вся улица. В глазах у Лёвы был тогда то ли восторг, то ли просто удовольствие, но очень сильное. Сейчас в глазах у него скорее просто спокойствие. Когда Шура начинает, к спокойствию добавляется удовольствие. Когда Лёва начинает делать приятно Шуре в ответ, то глаза закрывает и немного улыбается. Значит, ему хорошо. А значит, и Шуре тоже хорошо. А на следующем концерте будут целоваться, хоть и пару секунд, но уже в губы.