Нить

Был самый обычный зимний день. Чон очень любил такую погоду, когда высокое солнце висит над белоснежной землёй, на которую медленно падают снежинки. Чонгук всегда вспоминал как в детстве играл в снежки со своим лучшим другом Чимном. Сейчас же Мин вернулся в Сеул и Гуку одиноко учиться в школе без такого лучика солнца, которому можно было рассказать, что происходит в данный момент на душе, выговорить все жалобы по поводу жизни, однако сейчас Чонгук один. Один в своём мире, где нет его друга и над светом доминирует тьма общества. И так Чон сидел на подоконнике с открытым окном и, слушая музыку, рисовал нечто красивое, такое близкое его сердцу — Пак Чимина. В комнату тихо заглядывает мать Гука, также бесшумно подходит к сыну, немного ворча: — Гукки, закрой окно. На улице тебе не лето, чтобы его на распашку раскрывать! — Мам, всё в порядке, я не заболею. — мотает головой мальчик, однако его никто не слушает, а только вытягивает с подоконника вглубь комнаты. — Ну мам! Мне было нормально. — Да конечно, ты весь дрожишь! — в голосе женщины слышатся добрые и такие родные нотки строгости. Гук же надувает губки и прыгает на свою постель.  — Почему Господин Пак решил вернутся в Сеул? — этот вопрос мучил Чонгука уже очень давно. Неделю? Две? Месяц? Точно уже не припоминается. — У него какие-то дела по работе. Всё очень срочно, но если всё наладится, то они вернутся сюда и возможно скоро. — Но почему он забрал хёна с собой? — Я сама этого не знаю. Может быть из-за того, что ему будет легче адаптироваться в столице и не будет никаких трудностей, ты это должен понять, сынок. — Но я не могу без него, если я никогда не поеду в Сеул или он не приедет к нам, как же я буду? — женщина заметила, как голос сына дрожит на гласных, а после видит на щеках еле заметные дорожки влаги. — Солнышко, ты же сам знаешь, что ничто не вечно, когда-то может настать день расставания по разным причинам. Не переживай, найдёшь ты ещё того самого друга, с которым будешь смеяться и плакать по разным поводам. — Но мне никто не нужен кроме Чимина! Я его люблю! — уже как-то вскрикивает в истерике Гукки, тогда его мать поняла, что сейчас нужно будет уйти и оставить сына в одиночестве. Через минуту никого в комнате, кроме её владельца, не было. Чон снова забирается на окно, открыв его. Его посиделки длились приличное количество времени, чтобы уже сидеть и дрожать. Наблюдая за незнакомыми фигурами на дорогах, за машинами, он замечает мельком мальчишку, что для Гука казался уж слишком знакомым. Его тонкие ножки, руки и аккуратно уложенные тёмные волосы напоминали только одного человека. Не ужели это Пак Чимин? Немного напрягая зрение, Гукки видит знакомое и полюбившееся лицо. Он был бы рад крикнуть друга, но из-за холодного воздуха горло отказывалось громко воспроизводить звуки. И тут в голову приходит рискованная идея кинуть бумажный самолётик и кинуть в хёна. Собственно, он так и делает, подписав карандашом на дешёвой винтажной бумаге «Хёну от Гукки». Затем он кидает оригами в окно и ему везёт, потому что ветер направляет самолётик к Паку и его отцу, опуская его прямо на плечо мальчишки. Чимин удивлённо разворачивает листок, и как его глаза расширились от немого шока. Он поднимает голову вверх, смотря в окно своего Гукки, что энергично машет рукой, попутно вытирая ей новые выступающие слёзы, а Чим ответно поднимает руку, улыбаясь. Чонгук резко спрыгивает с подоконника, выбегает из комнаты, спотыкаясь и врезаясь в стены и двери. Кое-как накинув куртку и не угробив себя, выбегает из квартиры, в то время, как мать его в шоке замирает с намыленной тарелкой в руках. Она даже не успевает сообразить куда её сын собрался в домашней одежде в такой холод. — Чон Чонгук, вернись быстро! — кричит сыну мать, но Гукки её не слышал совсем. Он быстро спустился по лестнице, иногда пропуская две-три ступеньки, и, вылетев из подъезда, встретил друга, прыгнув к нему в объятия, а отец Пака этим же временем посмеивался над мальчиками, такими счастливыми после разлуки. — Чонгук, ну-ка зашёл домой! — Кричит из окна мать Чона и видит, как он обнимает сына Пака. Она посмеялась такой картине, но строгость никуда не делась. — Чонгук, я не так к тебе обращаюсь? Бегом домой! Чон отцепляется от друга и со слезами стоит босыми ногами на снегу, смотря в глаза улыбающегося Чимина, на щеках которого тоже стекают слёзы. Минуту они так стояли, пока отец не предложил зайти в подъезд, ведь холодный снег под ногами и сильный ветер при таких обстоятельствах не соизволит прекратиться, а из-под белого покрова не полезет трава и ромашки. Мы, на минуточку не в мультфильме Диснея, к сожалению. Поднимались они на лифте, потому что кое-кто уж слишком на радостях забыл, что выбежал босиком, заработав пару ссадин и царапин. На пороге их уже ждала мать Чона. — Больше так не делай! — сделала замечание мать, впустив сына и гостей. — Хорошо…— виновато опустил голову Чон, размазывая свои слёзы по лицу. — Давайте, идите в комнату — Гукки взял Чимина за руку и потащил в свою комнату на второй этаж. Они заходят и Пак удивляется обклеенным стенам их общими фото, рисунками и прочим хламом из их общего прошлого. — Ничего себе. — тянул Пак, разглядывая каждую интересную деталь. — Мне нечем было заняться, и вот, как видишь, я рисовал тебя. — И от чонгуковских слов, Чимин мгновенно покраснел. — Я скучал по тебе. — Я тоже по тебе скучал и поэтому, купил нам подвески. — старший протягивает Гукки кулон, и тот его одевает. — Друзья навеки! — громко сказали оба мальчика, после чего сели на кровать младшего, заводя разговор на разные темы, например, жизни в Сеуле, или о том, как каждый из них скучал, но Чонгука мучило только одно. Чимин считает его лучшим другом, но Пак для Чона, как огонь без кислорода. За столько лет их дружбы вся привязанность переросла в влюблённость. Но Чон боится признаться своему другу в любви, что напугает его и этот лучик света в сером мире исчезнет, но Чимин сам приблизился к Гукки и неловко поцеловал его. Всё это было слишком неожиданно, от чего оба мальчика покраснели и Мин начал: — Это… Гукки… Ты мне нравишься… Чонгук молчал… — Если ты не примешь мои чувства, а я знаю, что ты не принимаешь их, я просто смирюсь с этим. Ты, наверное, думаешь, что это неправильно, да. Тишина повисает на какое-то время в комнате, только слышен разговор родителей и звук бьющихся веток об окно. — Гукки, не молчи! -У старшего выступили слёзы, после чего, не в силах выдержать такое эмоциональное давление, он выходит из комнаты. — Ты куда? — пришёл в себя младший, кидая вопрос в затылок старшего. — На крышу. — сухо и грустно ответил ему тот. — Зачем? — Хочу побыть один. — также обижено буркнул Чимин, совсем уже игнорируя то, что Чон следует за ним, уже до самой лестницы на крышу. — Сходи за пледом. — Хорошо. — Чонгук быстро побежал в комнату и, взяв плед, направился к хёну. Он был ошарашен, когда видел своего друга на самом краю крыши. — Хён, стой! — крикнул Чонгук, но Чимин отпустил перила.

***

Чонгуку уже 22 года. Он сидит на своём подоконнике, и слушает любимую музыку каких-то айдолов, теребя подвеску, что осталась у него единственным воспоминанием о Чимине, ведь в тот день от в истерике разорвал все фотографии, рисунки и всё, что их связывало. Он винил себя за то, что не ответил тогда старшему, ведь сейчас бы они были бы вместе, а одиннадцать лет назад ничего не произошло бы. Теперь Гук каждый месяц ходит на крышу и кладёт на то место, откуда спрыгнул его лучший друг, хризантемы и пионы. — Я тоже люблю тебя, Пак Чимин. Прости что не признался тебе, я боялся, что тебя этим напугаю, прости. — прошептал Чонгук, срывая со своей шеи украшение и кидая его куда-то в цветы. Ветер развивает отросшие пряди волос, немного запутывая их между собой. Медленные шаги движутся к перилам, небо темнеет, кажется, скоро пойдёт дождь. Один шаг — страшно. Ещё шаг — отчаяние. Перелезает через ограждение и смотрит вниз — в самое дно этого мира. Перед глазами всё плывёт и горит. Чонгук выгорает изнутри, но пути назад нет. Вот-вот он сделает шаг в никуда, но его прерывает телефонный звонок с неизвестного номера. — Алло? — а Чонгук молчит. — Это Чон Чонгук? — кажется, что голос напоминает что-то. — Да, это кто? — звонок обрывается, вызывая истерический смешок и улыбку. — Что за чёрт? Да пошло оно всё! — одну руку расслабляет, а на второй постепенно — по одному пальцу. Однако, когда он держится одной фалангой указательного, всё происходит слишком быстро, он не успевает опомнится, как сзади его хватают за руку и тянут на себя с словами: «Не делай этого! Умоляю!». Гук вырывается из хватки, поднимаясь с холодного бетона, раздражённо оборачиваясь к своей помехе. Но там он видит какого-то незнакомца с сероватыми волосами. — Тебе что от меня нужно? — поднимая бровь, серьёзным лицом смотрит на ещё сидящего на полу. А тот молчит. — Чёрт! Какого хуя ты мне не дал прыгнуть, урод! — нервы сдают. — Зачем тебе это? Подумай о близких! — у этого парня глаза становятся постепенно влажными, когда Чонгук нервно указывает рукой на цветы и прочую дрянь, посвящённую другу детства. — Вот мой близкий человек! Он девять лет назад отсюда спрыгнул, только из-за того, что я побоялся ему ответит взаимностью! — плачет Гук, уже не скрывая слёз. — А ты почему ревёшь?! Ты меня вообще не знаешь! — Знаю, Чонгук. — Так это ты сейчас звонил?! — смешок. — Проваливай отсюда! Дай мне умереть спокойно! — Как ты не можешь понять, это я, Чимин. Я жив. — Мне на тебя как до того камня. — указывает на какой-то булыжник, пиная его. — Я тебя не знаю, и таких людей с именем Чимин половина Кореи ходит. — Гук толком не замечает, как доводит этого парня почти до истерики. — Ты совсем поехал крышей, Чонгук?! После того дня ты даже не подумал о том, что меня смогли реанимировать! Да ты и в принципе побоялся что-либо предпринять, слабак! — Чонгук хватает его за воротник ветровки и поднимает, зло шипя тому в лицо: — Что ты сказал? Повтори? — Чимин молчит. — По-твоему я слабак, да?! — Если бы был нормальным, ты бы сейчас не пытался угрожать! — Значит так, да? — кивает Чон, а затем резко бьёт кулаком по лицу парня, роняя его на пыльный бетон. — Тогда спрошу у тебя, что бы ты чувствовал, если бы на твоих глазах человек, которого ты любишь, взял и так просто спрыгнул с крыши, а?! — Хватит! Чонгук! Прекрати разводить из этого драму! — поднимается юноша, вытирая кровь со скулы. — Если бы не ты, то сейчас бы я уже валялся на асфальте с разбитой головой в ничто! Какой смысл жить, если никому я не нужен?! — Ты мне нужен, Гукки. — после этой фразы сероволосый снова получает по лицу. — Какое право ты имеешь меня называть так?! — слёзы уже льются градом. — Кто ты вообще такой, а?! — Я твой хён, Гукки! — Чимина прижимают к стенке. — Почему ты не можешь принять это? Твой Пак Чимин не мёртв! — Заткнись! — и Гук больно оттягивает за волосы парня, заставляя шипеть. — Я говорю последний раз, чтобы ты проваливал отсюда! Дай мне умереть, сам же задерживаешь себя и меня! Уходи! — и кидает на пол. — Ты псих! Я вызову полицию! — доставая телефон, говорил Мин, вставая на ноги. — Только попробуй! Я тебя убью прямо тут! — нервы Чонгука, похоже, совсем решили выйти из чата, потому что он уже угрожает невинному человеку, возвышаясь над ним, садится на корточки и также, схватив за волосы, притягивает к себе и смотрит в глаза, из которых не прекращают течь слёзы, и в какой-то момент Гук находит в них что-то знакомое. Взгляд опускается к шее, на которой висела цепочка в точности, что и как валяющаяся в пионах. Кулак на чужих волосах ослабевает. — Ты… — договорить ему не дают тёплые губы, что накрыли его искусанные. А после он отстраняется, также смотря в глаза. — Х-хён, это правда ты? — Я, Гукки. — Но как? Ты же… — мельком оглядывается на край крыши, а затем на Чимина. — Я сам не знаю. — А номер откуда? — Чимин на этот вопрос молчал. — Хён, как ты меня вообще нашёл? — Я связался с твоей матерью, а потом с нашими общими знакомыми. Чонгук слушал и плакал. Теперь даже не понятно из-за чего, то ли от вины, то ли от радости, что его хён жив. Чимин тоже плакал, он никак не мог успокоиться, ведь если бы он не решился позвонить Чонгуку, то он бы никогда не увидел бы его, только надгробие и то, не факт. Но, слава богу, всё обошлось. — Хён, прости меня, — тихо шепчет он куда-то в шею старшего — за всё, что я натворил. — Всё в порядке, главное, что ты цел и невредим. — грустно улыбается Пак. А Чонгук не выдерживает того, как его хён ещё может улыбаться, даже когда его побили ни за что, когда он просто не хотел смерти кого-либо. Гукки громко рыдает в плечо старшего, как ребёнок, как много лет назад, когда он разодрал коленки в кровь, упав с велосипеда. Он сейчас понимает, сколько за такой промежуток времени причинил Чимину боли. — Хён, я тебя люблю… — И я тебя, Гукки. Нить обрывается с глухим треском горящего палена.