Фиалки

— Насколько все плохо? Зоя ногами в воздухе нелепо болтает, словно девочка маленькая. Делает вид, что ей, вообще-то, все равно, она счастливая радостная, болтает вон ногами. Даже на уродливую больничную пижаму наплевать. Её никакая пижама из колеи выбить не может, как бы сильно она их не ненавидела. Особенно завязки эти сзади. — Прекрати, — Женя ее по колену легко прямой ладонью ударяет, — раздражает. Назяленски в ответ лишь глаза может закатить и нервно рукой в воздухе взмахнуть, мол, ал_лё, я вообще-то вопрос тут задала. Женя тянет с ответом еще какое-то время. Папку в руках теребит, смотрит куда угодно, только не в глаза Зои. — Слушай, я знаю, что ты меня ненавидишь, и раз у тебя понурое лицо, то там все отлично, да? Выхватывает папку у Сафиной из рук. Перед глазами листы с цифрами, таблицы, колонки, столбики. Вся эта медицинская чепуха, в которой Зоя не хотела разбираться. — Нет, Зоя, — рыжая отбирает все эти бумажки обратно, с хирургической точностью достает какой-то файл и протягивает его вперед. Зоя кончиками пальцев черный рентген берет, стараясь не заляпать. — И что именно я должна здесь увидеть? — Они вернулись, Зоя. И Назяленски была готова убить Женю за этот ее профессиональный врачебный тон. Откуда он у нее вообще взялся, она же пластический, мать его, хирург. Портниха. Ей по профессии не положено такие рожи строить, она должна профессионально улыбаться и держать зеркало, чтобы клиентка видела там новый красивый нос. Или грудь. Или что там Женя режет, чтобы получать свои огромные гонорары. — Я умру, да? Она даже расстроенной не кажется. Лицо все такое же… высокомерное. Как обычно. Ногами не перестает болтать. Руки на коленях лежат, даже не дрожат ничуть. — Зоя… Сафина слишком, слишком вежливая и спокойная. Руку на плечо класть не пытается, рядом не присаживается, сочувственно головой не качает, и на том спасибо. — Но ведь можно их снова вырезать! Лиза снова сделает что она там умеет, и их не будет. — Бесполезно. Они как рак. Стопроцентный убивающий возвращающийся рак. — Нет, — Зоя с кушетки легко спрыгивает, начинает с завязками на этой глупой белой пижаме мучиться. До ширмы доходит, когда сорочка сзади как крылья развивается. Остается лишь самый верхний узел. Медлит с ними пару секунд, пока не скроется из вида. Хотя что там уже скрывать. — Цветы появятся через несколько месяцев, да? — продолжает еще что-то дальше говорить, что у нее там несколько месяцев эти есть, а потом Лиза снова их сможет вырезать. И снова. И снова. И снова. В конце концов, ничего страшного. Сейчас даже операции без разрезов делают, на самом деле. Ну будет на груди россыпь белых точек, как созвездия. Женя головой качает, но Зоя этого не видит. Зоя на самом деле не хочет этого видеть. И знать не хочет, насколько все на самом деле плохо. Что никаких нескольких месяцев нет. — Зайди на следующей неделе, сделаем еще один рентген. Зоя в темном платье выходит. Лицо все такое же спокойное и руки не дрожат, только рукава пиджака постоянно вниз оттягивает. — Я не умру, Женя. Конечно, она не умрет. Какие бы портниха сочувствующие взгляды вслед не бросала. Умирать. Смешно. У Зои жизнь на год вперед расписана. Каждый месяц новая выставка, три благотворительных раута. Ах да, еще она личная помощница чертового Александра Морозова, и телефон уже разрывается от его сообщений, потому что она десять минут назад должна была быть в его офисе. Ураганом влетает в кабинет, забывая про стук и хоть какие-то правила приличия. Начинает оправдываться и говорить что-то про идиотов в агентстве, которые совершенно не понимают, что полуобнаженные девушки не подходят для рекламы школы для мальчиков; окей, может быть еще школы для девочек, это имеет хотя бы какую-то логическую связь… Замолкает, так и не сказав и десятой доли тех слов, которые были у нее в голове. Останавливается на «эти идиоты…», в горле воздух клокочет и замирает. Зоя собственными словами давится и кашляет. Белый платок к губам подносит, а когда кашель замирает вслед за словами, шелковый кусок ткани в кулаке комкает. Заставляет себя забыть, что случайно увидела на нем красные следы, и совсем не от помады. Морозов прислонился к столу, в объятиях держит свою новую девушку (Зоя ту злосчастную выставку юных художников проклинает, или нерадивого стрелка, который не мог попасть Старковой в сердце или в голову там, но не в чертову руку; или всё и всех сразу ненавидит, ей это больше подходит). Алина к нему всем телом льнет, и Назяленски тошнит от этой гадкой приторной картины. Как самого Александра не тошнит — вот в чем вопрос. — Назяленски? — он смотрит на нее неодобрительно, и Зоя запоздало стучит три раза костяшками по двери. — А сообщений было, как будто я на пожар опаздываю. Она уже собирается дверь закрыть, причем со стороны коридора, но Морозов хмыкает многозначительно, и женщина на месте замирает, руку на ручке двери оставляет. Александр снова к своей девушке (Зоя внутренне морщится) наклоняется, шепчет ей что-то («буэ!»), в нос целует (Зоя в открытую платок ко рту подносит, практически прямо показывая все свое мнение о данной ситуации). Руку резко вниз опускает, платок в ладони комкает, когда Алина к ней лицом поворачивается. На лице невозмутимое выражение строит. Сначала уголки губ расслабляет, потом брови из «домика» пытается выпрямить. Явное недовольство из глаз никуда не уходит (она нереальные цели перед собой никогда не ставила). — С этим рекламным агентством нужно что-то делать. Зоя кидает на стол Александра папку, которую все это время подмышкой держала. Хочет продолжить говорить. Но Александр сверху кидает другую папку, и Зое совсем не нравится, как знакомо она выглядит. — Долго собиралась это скрывать? — он кончиком пальца вытягивает рентгеновский снимок, который Зоя еще час назад пыталась понять. Ей бы начать ёрничать, что уже несколько месяцев скрывает, и все нормально, нечего сцены устраивать. Мужчина вырывает у нее из рук платок, машет им перед ее носом. Назяленски пытается отодвинуться, но Морозов одним движением ее к столу прижимает. — Кто он, Зоя, — нависает над ней, женщина почти на столе на этих проклятых папках сидит. Еще минута в таком положении, и она просто методом рака попятится через стол, лишь бы быть от него как можно дальше. — Что, портниха еще помнит про врачебную тайну? — смеется хрипло, на вопрос «кто» отвечать не собирается вообще. Никак. Нет. — Ты не думала, что она может о тебе беспокоиться? — он пальцы на ее плече сжимает, ее хриплый смех срывается, когда она болезненный стон сдержать пытается. У нее из расцарапанного смехом горла кашель хочет вырваться, но Зоя ему не позволит. — Кто? — его пальцы все сильнее сжимаются, и она все же морщится от боли. — Не твое чертово дело. Александр словно в размерах увеличивается. Большой злой медведь, готовый растерзать ее на мелкие кусочки. Уже рукой своей когтистой к ее шее тянется, чтобы разорвать артерию. Кровавый фонтан — это же так сексуально. — Черные акации, — говорит почти шепотом. В горле снова першит, не_кашлять не_возможно. — Назяленски, блять, — он не кричит в ответ, но лучше бы кричал. Зоя, наконец, вспоминает, что она уже давно не маленькая девочка, которая одного его взгляда боялась. Вообще-то, она побеждала его на тренировках, и сейчас будет достаточно нескольких быстрых и точных движений. Ни один мужчина не противостоит острой коленке в паховой области. Ничего не делает, только рукой в его грудь упирается, стараясь отодвинуть от себя как можно дальше. Ей нужен воздух, и так дышать тяжело, у нее вообще-то в легких цветы прорастают. Лучше бы Зоя его не толкала. Александр словно из сна выныривает, и настроение-характер у него сейчас как у медведя-шатуна по весне. Мужчина одним резким движением заставляет Зою перевернуться, животом в край стола упереться, руками проехать по деревянной столешнице. Локтями удариться со всей силы. Тянет ее за шею обратно на себя, горячим дыханием ухо обжигает. — Этого ты хочешь, Зоя? — его пальцы на бедрах платье сминают. — Это тебе нужно, Зоя? Она вывернуться из его рук пытается, каблуком ударить по ноге как можно сильнее. В колено. Куда-нибудь. Только бы хватку его крепкую на своей коже не ощущать. Его предательство где-то под кожей червями шевелится. Он стаскивает с нее белье (Зоя пытается вывернуться, но он ее держит), ширинка отвратительный звук издает (бьет его в колено, но он ее вновь легко перехватывает). Зоя ненавидит Александра (удар, вскрик, удар). Ненавидит его сейчас так же сильно, как тех уродов, к которым попала из-за родной материи (удар, удар, удар). — Ненавижу тебя, — губу кусает до крови, та внутрь по горлу течет, и Зоя кашлем заходится. Александр стонет хрипло, и женщина ненавидит его еще сильнее. — Этого ты хотела, Зоя? — его губы снова над ухом, а грубые руки в волосах путаются, до брызнувших из глаз слез (а не от обиды, злости и ненависти). Он перестает ее телом своим к столу прижимать. — Вечером, — Александр поправляет смявшиеся манжеты на рубашке, — надеюсь, ты не забыла про задание. Зоя не отвечает, потому что ответа от нее не требуют. Ни ответа, ни взгляда. Ни даже согласного кивка. В общем, ничего от нее не требуется, кроме как быть идеальным солдатом в его личной маленькой армии. Только зачем, если она уже из всех правил идеальности выбилась. Идеальных солдатов не трахают на рабочем столе. Внутри словно буря поднимается. Гадкая песчаная буря, мелкими песчинками проходит по альвеолам. Уверяет себя, что ей все это кажется, на самом деле песка в легких нет (на самом деле, там растут цветы, но это детали). Обманывает себя, обманывает и снова обманывает. Каждым словом и действием лжет себе как профессиональный шулер. Женя говорила, что все плохо. Эти ее «развиваются быстрее» и «уже есть стебли». «Не бутоны», — попыталась пошутить в ответ Зоя, но по взгляду портнихи было понятно, что и они скоро появятся. А потом так же быстро распустятся. И вместе с кровью Зоя начнет отхаркивать черные лепестки-соцветия. «Лучше кровавая рвота, чем воспоминания о последних минутах». Зоя юбку одергивает, медленно слюну сглатывает, чувствует каждый миллиметр, по которому она внутри стекает. — Я все сделаю. Конечно, она все сделает. Все, что нужно для бизнеса. Все, что нужно для дела. Все, что нужно для Александра. Почему еще удивлялась, что «болезнь» (сплевывает от гадости этого слова на языке) именно в ее легких появиться решила. Маленькая глупая собачонка. — Да, Александр, — передразнивает сама себя. — Конечно, Александр. Все сделаю, Александр. — Зоя? — Алексей ее плеча касается. Она вздрагивает от неожиданности, пистолет в руках трясется, и она запоздало проверяет, стоит ли он на предохранителе. — Я застрелю тебя в следующий раз. — Святые, — он руки в примирительном жесте поднимает, — не убивай водителя. Мне просто показалось, что ты что-то говорила. — Не твое дело. Зоя убирает браунинг в наплечную кобуру. Через пояс проходит тонкий ремешок от ножен. Любимую пару она проебала (спасибо выставки юных художников!), а новые ее раздражают неимоверно своей неидеальной неподогнанностью. Как и новая кобура. Кожаные ремни натрут к концу вечера, Зоя точно знает, что будет проклинать их на обратной дороге. Проще говоря, ее бесит и раздражает все. Особенно непрекращающаяся щекотка в легких. Щелчок затвора. Выстрел. Треск коленной чашечки. Крик. — Дарклинг передавал привет. Зоя на корточках перед валяющимся на асфальте парнем сидит. Пистолет свободно в пальцах правой руки мотается, кажется, еще немного и от очередного резкого движения в сторону улетит. — Где деньги, дружок? Она еще раз спускает курок, трещит вторая коленная чашечка и снова крик по всей улице. — Действительно, Коммандер. Чувствует, как в затылок пистолет утыкается, морщится от досады. — Пистолет, Коммандер, прошу. Она оружие на асфальт кидает, предусмотрительно забыв поставить его на предохранитель. Зоя ждет случайного выстрела, но, когда на темной улице нет никаких лишних звуков кроме поскуливания парня с прострелянными коленями, вздыхает удрученно. — Прости, я сегодня не в духе, — она поднимается медленно, не дожидаясь приказа сверху. Точнее от мужчины, стоящего над ней. Дуло пистолета, упирающееся в затылок, сегодня ее не пугало. А новый резкий тычок только злит. — Умоляю… — начинает говорить, руки в стороны разводит, взмахивает ими театрально (получает еще один тычок, словно у нее за сегодня и так синяков мало). — Деньги, Коммандер, кажется разговор был о них. Зоя медленно поворачивается (ну хотя бы одна пуля? нет?), руки опускает, вздыхает тяжело, очень-очень тяжело. Устало. В конце концов, она смертельно больна, ей вообще не до разборок. Нож из ножен скользит очень легко и быстро, Зоя лишь за мгновение успевает нагнуться. Правую руку назад легко откидывает, стараясь наточенным лезвием попасть в артерию на бедре. — Сука! Он успевает шаг назад сделать, Зоя без дополнительной точки опоры равновесие теряет и начинает заваливаться в сторону. Левой рукой скользит по асфальту, ногой подсекает в ответ. Над головой полыхает случайный выстрел. Ногой пистолет из его рук выбивает. — Сука! — он снова кричит на нее, тяжелым ботинком на руку с ножом наступает. Зоя в ответ кричит от ярости, еще раз ногой пытается ему в колено попасть, не промахивается, сразу жалеет об этом, потому что туша его сверху падает. Она в сторону перекатывается, расцарапывая об асфальт щеку, но он уже плечи ее к земле прижимает. Пальцы у него толстые, особенно хорошо на шее чувствуются. В глазах темнеет, но это все равно, она привыкла без кислорода обходиться, кому он вообще нужен. Жирные пальцы слабеют, и Зоя тяжелый вдох делает. Мужчина на ней мертвым грузом лежит, со всеми своими почти сотнями килограммов. Женщина его с трудом с себя перекатывает. Пальцы в его теплой крови вымазаны, и Зоя не понимает, как ее кинжал оказался в его шее. — Подумал, что тебе будет приятно, что он умер от твоего оружия. Александр протягивает руку и с земли ее поднимает. Зоя на ногах стоит с трудом, но не позволяет ему себя поддерживать, на прямых руках от него держится. — Сдаешь позиции, Коммандер. — Тяжелое утро. Он ее к себе притягивает-прижимает, в волосы носом зарывается. Зоя начинает возникать, мол им пора сматываться отсюда как можно дальше, она за последние несколько минут три выстрела слышала. Александр ей рот плечом затыкает, шепчет «я волновался». Ей кажется, что кажется. Показалось. — Ты когда-нибудь отхаркивал из собственных легких целые соцветия? — кулаком его по ребрам бьет. — Это были фиалки. Зоя не понимает, как его целует. Вообще-то хотела его еще раз ударить кулаком под ребра, но костяшки пальцев саднили после встречи с асфальтом. Целует, а внутри опять все шевелится, словно десяток бабочек грудь разорвать пытаются. Сравнивает с бабочками, а не с шипами, потому что ей впервые не больно давиться кровью. Ему в губы, в рот, на кожаную куртку харкает. Александр морщится в отвращении, а она, наконец, в себя приходит. Словно выключатель в голове кто-то повернул — и как отрезало. — Я ненавижу тебя. — Любишь. — Ненавижу.