Часы для Айлин

Но чем же занималась Белова в этом мире, ныне вторая голова Бахчеевой в ее теле? Она бродила по «хорошим талантам» Бахчеевой. Не по телекиллерству, симпатии к Доренко и Парфенову, фетишу, образованию; почти полной ненависти к сторонним людям, которые имели то, чего она никогда не добьется или тенденции унижать ее маму. Бахчеева когда-то занималась стихами; одни переводила, другие писала сама, и Белова обнаружила такой вот хороший стих в ее прошлом. Глупая жизнь — человек столько раз Приветствует других, в миг прощая, И на столетия потом с глаз пропадая, И грусть за этот миг нас еще одолевает. Я жаловался как-то раз на подобное, Я бы попрощался с ней на площади Сан Марко. В лагунах гондола ждала меня, А я сжимал ее маленькие ручки Смотря на нее, к себе в объятия не взяв, И тяжело мне от того, что она стоит, плача, И неудобно мне от того, что я ее утратил. Венецианские исторические дворы, Вечер в темноте, уже облака зашли. Священник вошел — с башни колокола звонили, А мы медленно прощание мололи, Держась за руку шли к гондоле. Когда уже садился на лодку, Она из-за черных волос достала розу, И вручила мне цветок, что дрябл, И плакая, закрыла глаза без отходу. Гондола быстро скользила по течению, Как ласточка, когда небо уже облачное, Венеция — она — уже как по отражению, Пока не исчезла вся — кроме розы утопленной. Где можно, что в жизни нас может нести, Мы вырываем из себя, как эту чудную розу И засовываем внутрь сердца ради памяти, Где можно... да! Но и не без разносу. Если бы можно было в силах человека, Потерять из сердца, смахнуть с глаз на полвека И забыть о том, что не вернуть — Это трудно — да! Грустью тряхнуть. «Было, но исчезло» — как страшны эти слова, Как от них холод начинает стучать... После них, что сон в гробу на похоронах «Никогда!» Как дурно в жизни что-то прощать! (Михаил Балуцкий, «Прощание», 1860. Перевод с польского). Если бы Белова была в теле, а не просто духом, она бы или совершила собственное самоубийство после массового позора, или убила бы Бахчееву. Поскольку Белова теперь дух — ей абсолютно все равно. Она нейтрально относилась как к положительным, так и к отрицательным сторонам Бахчеевой, но не любила заострять на последних свое внимание. Оказавшись в рамках совместной субстанции (называть это телом было бы физически неправильно), она стала исследовать незамеченный талант Бахчеевой в сочинении собственных и переводе чужих стихов. А ведь Бахчеева хотела состояться как переводчик, значит, она ждала добросовестной оценки таланта. Где-то внизу хранилась ее мысль про маму: «Я пробовала перед (Еленой) Беловой разные стихи: и грустные, и веселые. Не понимает никакие, как горох об стену, как будто ей на немецком языке говорят вместо родного. И меня она раздражает своей поэтической глухотой: какая женщина не любит стихи?». Хотя Настя Белова не одобряла бахчеевскую критику мамы будучи в своем теле, теперь она понимала, что та была права. Сложное прошлое не дает права издеваться над поэзией и называть ее бессмысленной, а мама учила ее: «не читай и не пиши стихи, Настя, никогда. Смысла в них нет». Можно рассуждать о том, почему Бахчеева стала такой. Кто ей мешал публиковать стихи в Интернете и зачем ей сомнительная слава? Наверно увлеклась этими Парфеновыми, Доренко и прочими сомнительными журналистами. Белова могла почувствовать любую точную мысль Бахчеевой, а вот у последней такой возможности не было (да и мыслей у Насти было немного на фоне той же Алины). Подвергала ли она их авторитет хоть когда-то сомнению? Она добралась до мысли: «Доренко все равно не повлиял на людей уровня Путина или Миллера». Но у Беловой, второй головы, была своя версия. Дело не только в сексуальной патологии, каком-то Минакове или Миклашевском. Дело в том, что очень многие люди не смотрят ни на человека, ни на талант. Встречают по одеждке, провожают по уму. Да и важность образовательных воспоминаний в российском обществе. «Учительница первая моя, а вот мы с классом», а когда ты учишься на дому, у тебя нет никакого класса. И это сломало ее восприятие жизни. Где-то в закромах была у Бахчеевой мысль: «в разных странах разное значение образовательных воспоминаний; сербы не вспоминают первых учительниц, японцы тоже к этому не склонны, канадцам все равно, и только в России: а какой ты человек без воспоминаний о школе?». Ее настолько раздражал этот цинизм. Ее постоянно осуждали и не любили только из-за способа обучения, и так долго, что она пришла на программу и решила: киллер должен убивать. Настя поняла: она долго и мучительно просматривала Интернет, гуглила и по-русски, и по-украински, и по-польски, и по-французски, где даже английский язык не единственный используемый. Алина считала, что очень многие люди судят по диплому или образованию, по крайней мере в России. Где-то у Бахчеевой была мысль: «ты можешь сколько угодно переводить поэзию, без диплома и издательства это все равно пятьсот никому не нужных суицидальных записок». Алина была против эвтаназии, так как ее можно применить к бессознательным людям, которые ее не просили. Одновременно, она ненавидела социальные службы, борющиеся с сознательными самоубийствами: «чем больше у них висит циферка „количество населения“, тем лучше рейтинг этой страны где-нибудь в ООН. Доволен человек жизнью — десятый вопрос; главное, чтоб он жил ради жизни». Неважно, хорошей была Бахчеева или плохой, в сущности, она и не так далека от истины. Она просто боролась, а методы борьбы выбрала свои. Другой ее претензией было отсутствие и интерната, и школы в графе «Школа» в сине-белой соцсети. Недавно ее добавили незадолго до объединения душ, но Алина уже считала: «все равно выпускники этих заведений — биомасса второго, а то и третьего значения, так было и так будет. Даже тот факт, что эти заведения вообще не добавляли в список — говорит о многом». Белова думала: «да нормальная, она, эта Алина. Просто ее до невозможности изуродовало образовательное прошлое и стереотипы вокруг образования в России». У нее было суждение и о соцсетях в целом: «без разницы, кто в них сидит, платежеспособная аудитория или нет. Чем больше пользователей на сайте, тем дороже продается реклама, вот и вся философия. Даже вся эта пляска с приватностью и закрытыми профилями: чтобы на сайте сидело больше биомассы, не покидая сайт, в том числе, чтобы их не судили за репосты. Ведь дороже будет продаваться какая-то реклама, даже если на нее вообще не собираются кликать. Плата идет за просмотры и показы, а не за проценты от покупок». Алина однажды спросила свою подругу уже в Интернете: «зачем вообще нужны социальные службы, если чиновники ни одного закона не принимают без собственной выгоды?». Она ей ответила: «чиновники не могут быть вечно молодыми, когда-то они тоже постареют и проводят такую политику хотя бы ради себя». На это у Алины возник еще один вопрос, который она не озвучила: «а почему люди получают низкокачественную социальную помощь второго, а то и третьего порядка, тогда как чиновники лечатся и умирают в Европе на свои миллионы?». Белова понимала, что Алина права, по крайней мере отчасти. В тихой, действительно безлюдной церкви Священник должен читать за спящих в гробу; Много лет чрезмерно молиться мне было табу, Чтобы помолиться обе руки загребу. За мной скрываются слезы, Которые я не видел и не знал. Ибо мне даны неизведанной жизни о́сы, Они для меня жизнь, которую я видал. Как мать, которая любит свое дитя, И в снах, в темную ночь утомительно грустя, Я видел ее мягкой, светлой, Поклонилась мне, пригнувшись березой. А я руки ее целую белые, Жаловался на судьбы горелые, Полностью раздавила сердце моё Взамен ей не жалко быть прелой. И спрашиваю ее уходящую тень, Почему, дав такой удивительный мир, Она сделала его из каменных сирень, Где трудно отыскать сердца пунктир. Тогда она положила палец на лицо, А ложа, тиха на ухо шептала: «Ты хулишь моего ребенка — ты гнильцо, Есть в мире сердце, проснись сначала». Ох, да я счастлив за людей, У которых во сне сердце проснется живей, У кого на лице в смехе улыбка вырастает, Когда шепот «я люблю тебя» одолевает. Если тогда от боли сердце моё Плавиться начнет, как земля от жары, Придет ко мне мертвый белый дух, Сложит свои руки на лице от слез, И закроет глаза, заснув вечным сном, Который заслужил от своих заварух, Чтобы спастись от страданий, он будет глух. (Михаил Балуцкий, «В церкви», 1871. Перевод с польского). Этот стих стал для Беловой поэзией про их обоих: что Бахчееву, что ее маму. Вот, что значит, довести человека. Хотя, когда она была в теле студентки Насти, ей бы и в голову не пришло, что Бахчеева занималась такого рода поэтическими переводами. Также она оспорила точку зрения своей мамы, что вся поэзия бессмысленна. Теперь она знала поэзию про их обоих, и это тоже была правда. Нормальный она человек, ее просто довели стереотипы, прежде всего образовательные и череда ошибок в жизни. Настя не знала, что делать в этом мире, когда эмоций нет, чувств нет, потребностей нет. Ради чего здесь жить? Что вообще является смыслом жизни? Она бродила по ее стихам, которые возвращали ей эмоции. В начале это были слабые эмоции, надо было очень постараться, чтобы они хоть что-то вызывали, да и стереотипы мамы про «не читай стихи, Настя» еще действовали. Но постепенно она поняла, что и выбора здесь особого нет, да и эмоции ее постепенно получали силу. В начале ее стихи давали некий намек на то, что они вообще должны что-то вызывать, примерно через месяц, два месяца, полгода (как точно здесь определить время, если сутки не меняются?) они уже вызывали эмоции. Более слабые, чем те, которые были у нее в жизни. Интуиция (не обычная, девичная, а преобразованная и специфическая в этом мире) подсказывала ей, что это восприятие мужчины. Так видят мир мужчины, а не женщины: с вкраплением неких эмоций, но более слабых. Ничуть не меньше ее удивила и сопереживательная проза Бахчеевой. Алина писала о чужих людях и сопереживала кому угодно, только не ее противникам, а вот мама Насти была у нее врагом, хотя отношение к ее маме больше не имело никакого значения. Настя ведь могла почувствовать все ее мысли. Хотя, отчасти, в этой прозе была и репетиция выступления на программах, но Настя чувствовала: в ней было нечто большее, чем просто репетиция перепалок. Она вспомнила ее старые мысли, какие-то сообщения в привате, какие-то диалоги. «Алина, я написал текст, который обращен к обычным людям и он должен реально изменить отношение к геям в России в течение ближайших пяти лет. Вы специально муссируете эту историю про скорые из последних новостей и пользуетесь топом, чтобы остановить деятельность ЛГБТ?». Алина, конечно, никак не останавливала ЛГБТ, вообще была удивлена, что она «мешает» геям и попала в ситуацию, в которой была неправильно понята. Одновременно, у нее возникла мысль: «вряд ли автор существенно изменит отношение к геям, он просто много написал и себя переоценил. Пока крестят каждого второго ребенка, пока навязывают это православие, пока в православии преобладает позиция агрессивного нападения на хоть кого-то отличающегося, никакой текст ничего не поменяет. Нападают что на людей с проблемами образования, что на геев, что на всех остальных». Настя почувствовала и ее разговор с заведующей взрослого психдиспансера. После Миклашевского ее не госпитализировали, просто проверяли раз в год. — Вы написали какой-то текст? Алина, моя практика показывает, что наш пациент — эгоист, думает только о себе, своем теле и своих симптомах. Скорее всего, вы придумали эту историю про текст, чтобы я вам изменила параметры диагноза. Вы просто сожалеете, что вы пациент, вы это не приняли и хотите стать обычной. Знаете, не вы первая, не поведусь я на вашу историю про текст, которого скорее всего не существует. Вам просто нужен психотерапевт, чтобы вы приняли себя такой, какая вы есть. — А мне кажется, что вы критикуете меня, пытаясь защищать честь мундира. Чаи вы тут пить мастера, а как нужно кому-то помочь, так вы не всегда успеваете. — Но эта история произошла не с вами и я понятия не имею, почему она вас так интересует. Алина после Беловой никогда не обращалась ни к каким психологам и не прорабатывала никакие проблемы вместе. «Что мне скажет психотерапевт? Что я миллион первый психиатрический пациент и жизнь продолжается? Наслушалась этих баек в Интернете. Что я могу быть кем угодно? Ага, я хочу стать летчиком или дипломатом, обе конторы прям заждались меня. Что я могу рисовать или писать истории, чтобы быть где угодно? Как будто я это не делаю. Может, я хочу такого психолога, который бы взял и поменял всю мою жизнь принципиально, но его нет и не будет. Тогда зачем к ним обращаться? Вот поговорю с Беловой и все поймут, что я не просто серьезно, а смертельно серьезно». «Если мертвым найдут бомжа и отвезут его в морг, а потом через пять месяцев его никто не заберет, его просто кремируют, как будто не было самого человека. Вот почему, если у человека никого нет, он не может быть похоронен в православной или мусульманской традиции за счет государства? Может, он в течение жизни вообще не нарушал ничего, а это было ему крайне важно? Какое же это социальное государство, если ему мертвый человек без денег не нужен и оно не спешит сохранять память о нем? А пока живы, так психологи, так священники, так еще какие-то типы к вашим услугам, которые якобы изменят качество жизни, по факту у них нет ничего кроме утешения. И все эти люди помогают не просто так, а поскольку ты можешь быть покупателем и нанимателем, то есть без пользы для экономики, даже подразумеваемой, никто никому не поможет». Настя прокрутила ее мысли после телепрограмм, и тут оказалось, как в фильме «Лангольеры», который любила Бахчеева. Там говорили: «этот сценарий работал бы, если бы проблема была только в самолете. Но похоже, что проблема не только в самолете, на земле тоже что-то происходит». А в жизни оказалось: «этот сценарий работал бы, если бы проблема была только в Беловой. Но этот дед тоже какой-то подозрительный тип». Алина просто переложила ответственность за все свои неудачи на одного человека. Что не любила Алина, так это романы Донцовой: «Донцова — это беда России. Ее героини вечно при знакомых ментах, а как в жизни приобрести такие знакомства в романах ни слова. А главное, как убедить юриста, будь он хоть твоим братом или сестрой, говорить о делах, которые вообще-то под подпиской о неразглашении. Если бы Ляйсан там работала, она бы мне ничего не говорила. Да и с генералом в Чечне неприятно обошлись, Донцова, конечно, не представляет: это выше ее сюжетов». «Вот читаешь и не понимаешь: кто кого обманывает? Почему ее любительницы частного сыска о чужих людях находят кучу информации и решают запутанные дела, а ты до сих пор не знаешь, кто убил твоего отца, Петрович это или не Петрович. Может, это и не Петрович. Это просто твое эмоциональное детское мнение, которое никто не доказывал. Может, его просто пьяного кто-то сбил, и все. Ты, как героини Донцовой, копнула в чужих людей. В Белову, про которую знаешь столько, что она о себе знает меньше. В те происшествия со скорыми. В аналогичное финское дело, и во многие другие дела. Ты даже знаешь, почему и зачем Гитлер напал на Европу. Но вопрос на миллион долларов все тот же: кто убил твоего отца, Алина?» Настя поняла еще один ее мотив. Просто у нее была больша́я связь с отцом, а мама, Елена Белова, ее не понимала. Ведь у нее не было такого опыта, если не сказать, что опыт был другим, и слова девочки казались каким-то розовым вздором. Дамир никогда бы не осудил Айлин: ни с исламской точки зрения, ни с православной. Ему она могла открыться, что-то рассказать, попросить совета. Она не просто в это верила, она знала. Ведь став немой, его мнение не изменилось и он не ругал ее. Весь остальной мир для нее был жесток, а она пыталась на него отвечать тем же. Также Настя поняла, почему именно их объединили. Ей просто нужен какой-то наставник, второй или другой человек, который бы ее понял, и не мог причинить ей никакого вреда. Часы, очевидно, выбрали Настю, ведь она была молодой: у нее не было ни идеологии, ни веры, ни жизненного опыта, ни особых убеждений. Алина сказала, желательно, чтобы это был Вартан или Ринат, но это необязательно должен быть парень. Вартан не подходил: его тормозная психика наркомана позволяла понять Алину лишь отчасти, а нужен был человек, который поймет ее от начала до конца. Ринат был слишком хорош в жизни: он ничего не нарушал, так и не имел особых психологических травм или вопросов, и мог прожить счастливо в обычном мире. Настя каждый раз возвращалась к ее стихам: самостоятельно написанным или переведенным. В начале она ощутила их интуитивно: она даже не знала, что это стихи Алины. Ей казалось, что это ее собственные стихи. Хотя странно, в жизни она никогда их не писала, а мама запрещала их даже читать. Но она и не сразу поняла, что их объединили. Зато теперь они обе заслужили покой, и пусть для них он будет разным. Настя соприкоснулась со стихами, которые для нее полжизни были запрещены, Алина начала летать по всему земному шару, иногда вмешиваясь в физические свойства материалов.