Ижи еси

От того, чтобы спиться, его удерживает одно обстоятельство — он не хочет стать похожим на отца. Только лишь это одно обстоятельство. Мир вокруг даже не чёрно-белый, он повально серый нахуй, в нём нет ничего — ни звука, ни цвета, ни запаха, ни боли, ни эмоций, ни смеха, ни слёз. Только базовые настройки организма — но и их Санеми игнорирует. Не жрёт сутками. Не спит сутками. Всё, что осталось — тяжесть и омерзение, плеск воды в ванной, куда Санеми садится, обняв себя за колени — раньше он запихивал голову в воду и орал, пока в лёгких вода не заменит воздух. Теперь сил не хватает даже на это. Ни сил, ни желания. Всё, что осталось — пустой дом и холодные одеяла. Форма Геньи в сундуке у левой стенки. Хранит, как последний ублюдок. Как последнюю память. Раньше расстилал с собой на футоне и тыкался носом. Потом испугался, когда форма начала терять запах — засунул куда подальше. Белое солнце, которое, сука, светит сквозь щёлки в тяжёлой домотканой завесе. Оповещает, будто издевается «Хех, Шинадзугава. Опять не сдох во сне». Какой тут нахер сон. Какой тут нахер свет. Но в конечном итоге, он поднимается. От этого никуда не деться. По какой-то невнятной причине он продолжает вставать по утрам, вычищать зубы, которые не видели пищи несколько суток, смотреть на серое-серое небо и вытирать со всех поверхностей эту ебаную /пыль/. С исчезновением демонов, больше всего на свете он ненавидит пыль. А она, сука едакая, в этой ветренной местности за несколько часов наметается, хороня под собой /всё/. Всё, кроме Санеми. Он считает дни не как нормальные люди. С момента смерти Геньи прошло сто двадцать четыре дня. Всего лишь. Сто двадцать четыре дня назад Генья был тёплым. Генья /был/. Просто был. Рядом — наконец-таки. Нелепый и высокий. Приходилось задирать шею. Глядеть во все глаза, чуть ли не закатывая. У Геньи была преданность — щенячья. Он состоял из неё, из стыда, и из глупости — поровну. Действовал, не думая, а, над этим действием после задумавшись, краснел. — Блядь. Руки дрожат, будто не сдержал последнее самому себе обещание, и таки напился. Или будто кроме чистоплюства и глухой ненависти — к Генье, за то, тот ушёл, и к себе, за то, что не ринулся следом — в нём остался страх. Руки дрожат, когда он шарится под футоном. Ищет ключ. Открывает сундук. Будто в опионариуме. На сто двадцать четвёртом дне без Геньи становится максимально тошно. Он решает забрать все остатки его запаха сейчас — даже если возненавидит себя ещё сильнее после. Он прячет лицо в плотной ткани. Задыхается. Это мерзко. Грязно. Форма пахнет кровью и потом. Пропитанная насквозь. Твёрдая, почти что деревянная на ощупь. А в углу сундука. Вон в том вот углу сундука. Лежит Геньин обрез. Он выглядит обычно — все демонические примочки исчезли на нём со смертью Кокушибо. Он… Будь у Санеми силы сто двадцать четыре дня назад, чтобы отпихнуть всех какуши и достать этот ёбаный огнестрел, сейчас бы /вот так вот/ не было. — Как думаешь, — шепчет Санеми в чёрные складки ткани. Ловит ненароком солёный вкус. — я сейчас достаточно настрадался? «Ты не расстроишься, если я /сейчас/ приду к тебе?» Санеми поверить себе не может. Поверить своим губам не может. Они растягиваются в улыбке. Это всё не по-настоящему, наверно. Разве он не забыл, как улыбаться? Обрез играет бликами белого солнца. Санеми кладёт форму на колени, взвешивает его в руке. В магазине пусто — но в кармане формы, в кармане одубевшей братской формы, есть патроны. И кисет с порохом. Всё было в шаговой доступности, а он, как дурень, просыпался все эти сто двадцать четыре дня, только чтобы не расстраивать Генью своим визитом. Он вспоминает, что раньше только то и делал, что расстраивал Генью. Это было по-детски. Это было не эфективно. Проще было словами через рот. «Сиди дома, я волнуюсь. Я не хочу тебя потерять». Санеми перезаряжает оружие. Его немного потряхивает из-за того, что порох слишком похож на прах. Но это можно перетерпеть. Всё можно перетерпеть. Всё скоро кончится. Он отвлекает себя воспоминаниями. Они, как на зло, отвратительны. Вот его пальцы скользят в миллиметре от Геньиных глаз. Мозг зачем-то дорисовывает продолжение. Вот Генья глаз таки лишается. Вот он Он Уходит. Уходит не сам. Санеми доводит его до дома. До этого дома в ветренной местности. Санеми каждый день обрабатывает его глаза лекарствами, которые дала Шинобу. Генья рвётся на тренировки к Гимёю всё равно. Говорит «Химеджиму-сана слепота не останавливает». Или «Принеси мне плоть демона, умоляю. Мои глаза восстановятся». Санеми на него цыкает. А ещё… Здесь, не в мире упущенного и проёбанного, Санеми проводит большим пальцем по дулу — на пальце остаётся какая-то грязь. Санеми приставляет обрез ко рту, не закрывая глаз. Их всё равно застилает пелена. А ещё Генья — упрямый до невозможности — тренировался бы прямо дома. Ослеплённый. В мягкой домашней одежде. Однажды Санеми бы застал его ночью, прийдя с очередной миссии. С порезанными руками. В собственной сладкой крови маречи. Генья повёл бы носом. Спросил бы «брат?». Абсолютно без смысла и надобности. Санеми резким движением засаживает обрез поглубже — дуло царапает ему нёбо. Он бы спросил в ответку, строго и громко: — Почему ты ещё не спишь? Устало вздохнул бы. «Что уж с тобой поделать». Вытащил бы из кармана тёплое мясо, завёрнутое в кусок какой-то тряпки — в часть демонического одеяния. Да. Санеми бы поставил условие — ты восстановишь зрение, но никогда больше не сунешься в организацию. Иначе я выкину тебя из этого дома. Правда. На серьёзных щщах. Генья бы кивнул. Съел бы кусок демонической плоти. Его бы трясло и чуть ли не выворачивало от того, что он отвык такое жрать. Он бы орал, приобретая демонически черты, «не подходи ко мне, аники». А Санеми бы взял и подошёл. Генья не может тронуть его и пальцем. Даже когда становится чудовищем. Даже когда Санеми пахнет так сладко. Когда Санеми измазан в своей крови. — Тише. Вот тело Геньи сводит судорога. Раз за разом он глотает рвоту, заставляет отвыкший желудок переварить сырое мясо. Санеми гладит по взмокшим волосам и целует в висок. Санеми проталкивает дуло обреза ещё глубже себе в глотку. Он крепко обнимает и царапает по чужому запястью, чтобы отвлечь от боли — болью. Шепчет на ухо «Терпи». «Терпи». «Терпи». «Мой хороший». «У тебя есть я». «Скоро всё закончится». Скоро всё закончится. Он целует успокаивающе в шею. Целует успокаивающе в плечи. В грудь. В солнечное сплетение. В подбородок, слизывая кислую слюну. В марлю на глазах — скоро она будет не нужна. Резко — чуть ниже пупка, приподняв домашнюю рубашку. Генья, уже капельку озверевший, толкает его голову вниз и крепко держит за волосы. От неожиданности Санеми раскрывает рот — его слюна стекает на чужие мягкие штаны. Беспорядок. Санеми несколько раз проводит рукой по холодному стволу огнестрела, как провёл бы по горячечной братской коже. Тяжесть давит на корень языка. Этот рвотный рефлекс даже приятен в какой-то степени. Он позволяет представить всё ярче. Почувствовать. «Боже, блядь». В последний момент он закрывает глаза. Мир перестаёт быть серым. А Санеми просто перестаёт быть.