Созерцание

Я плохо помню, как оказался возле его кабинета, решаясь постучать в дверь. День самоуправления явно не подразумевается как распитие водки ботанами-старшеклассникамипрямо во время объяснения тригонометрии ребятам помладше. Но нас это никогда не останавливало. Я просто хочу увидеть... то есть, узнать результаты пробника по литературе. Подготовка, выпускной класс, держи себя в руках... А мысли путались в один вязкий комок из остатков ответственности, совести и этого робкого страха снова оказаться рядом с Алексеем Николаевичем. Нет, нет, это неправильно. Чего стоят одни только слухи, которые тешат самолюбие всех стервозных девочек, которые так и не получили моего внимания. А мама? Сейчас важно - узнать результаты и продолжить готовиться... нужно... Глупые ноги, почему именно сейчас вы отказываетесь держать меня крепко. Стук. Алексей Николаевич вел довольно оживленную полемику с нашим информатиком. Будучи застуканными врасплох моим появлением, молодые учителя стыдливо отставили чуть смятые опустевшие пластиковые стаканчики с сторону. Кажется, день самоуправления пошел на пользу не только нам. Что за терпкий запах? Вино? А вы все еще умеете развлекаться, господа мы-никогда-не-совершали-ТАКИХ-ошибок. Мое воспитание желало выдать что-то в духе "Здравствуйте, Георгий Дмитриевич, Алексей Николаевич" и почтительно кивнуть косматой башкой, но в итоге мой слишком пьяный рот был способен только на: - Здрасть. - Да, кажется, мне уже пора. Пожалуй, до завтра? - проигнорировав мое красноречивое приветствие, Георгий Дмитриевич дружелюбно хлопнул литератора ладонью по спине и поспешил удалиться, окрашивая воздух возле себя легким перегаром. - Чего хотел, Антон? - А. Да. Вы же проверили сочинения, которые мы писали в среду? Пробник экзамена. - Точно, да. Возле тебя стопка лежит, - и потянулся было искать мою работу буквально в тот же миг, как я решил справиться самостоятельно. Моя рука легла поверх его, и в довершении этой неловкой ситуации, Алексей Николаевич окинул меня пристальным взглядом и, словно не обращая внимания на мою ладонь, легким движением выдернул нужную ему работу. - Не дурно, Антон, правда, - он чуть нахмурил брови и снова окинул меня этим взглядом. Что это, черт возьми, значит? - Но есть одно "но". Твоя отсылка к Антиною и Андриану не подходит в качестве аргумента. Стоило взять конкретное литературное произведение, а не исторические справки, сдобренные мифами, понимаешь? Рад, что он оценил. Мне... приятно? Глупое сердце, не бейся. - Я знаю, просто... - Тебе нравится Цветаева? Не до конца понимая, к чему он клонит, я кивнул. - ..." И темные ресницы Антиноя, - он сделал шаг мне навстречу, оказавшись, пожалуй, слишком близко, - вдруг поднялись, и там - зеленый дым,.." Он смотрел прямо в мои глаза, цвета первой майской листвы, - "...и ветерком повеяло родным..." Здравый смысл все тише звучал в моей голове, заглушаемый неровным стуком моего сердца, усиленный недавно влитой паленой водкой. Черт, ведь с самого первого дня его появления в нашей школе в том году, я был сам не свой. Еще никогда прежде мне не было так тяжело лишний раз подойти к учителю и спросить что-то. Но его долгое отсутствие волновало меня не меньше, что меня изрядно беспокоило. Он уже давно прочно поселился в моих мыслях, и, боюсь, я не в силах как-то совладать с этим. И вот теперь, он стоит так близко, что я могу слышать его дыхание. Коктейль из нереализованных и спрятанных глубоко в душе желаний, всплеска гормонов и опьянения окончательно заглушил сдерживающую ранее робость и страх. Я подался ему навстречу, прильнув всем телом к такому желанному объекту моей слабости. Мне известно, что он всегда выделял меня среди остальных учеников, его замечания в мой адрес были жестче, а похвала не умещалась в стандартные "хорошая работа". Но я не знал, что и я был его слабостью. И мне казалось немыслимым, что он не отвергнет меня. Признаться, Алексей Николаевич несколько опешил от такой внезапной нежности со стороны меня. Но он лишь мягко провел большим пальцем по моему подбородку, заставляя меня взглянуть в его глаза. Мягко улыбнулся и запустил одну руку в копну моих непослушных волнистых волос. "НЕТ! НЕТ! НЕ НАДО!" - кричало консервативное воспитание, надежда на мирную жизнь без приключений и совесть. "Да идите куда подальше" - сладко шептала на ухо похоть, и тело вторило ей. И я его поцеловал. По телу пробежала мелкая дрожь, внизу живота мягко разливалось тепло. Молодой литератор прижимал меня к себе одной рукой, другой мягко перебирая мои кудри, а я был просто счастлив. Вдруг Алексей Николаевич отпрянул от меня, схватил с парты ключ. Я был не в состоянии удержаться на ногах, закрыл глаза и медленно скатился по стене на пол. Прикрыв лицо руками, внутри я ликовал, не мог даже поверить в то, что подобное могло произойти не со мной. Я все слышал: щелчок замка на двери кабинета, приближающиеся шаги, я чувствовал сильные руки, что подняли меня вновь на ноги. - Алексей Николаич,.. - всё, что я смог сказать, подавляя счастливую пьяную улыбку. - Знаешь, Антон, - он стоял ко мне спиной, кажется, расстегивая пуговицы на рубашке, - созерцание, я считаю, лучшее качество, которое в себе может открыть человек. Я говорю не столько про визуальную составляющую, сколько про действие во имя эстетики, действие, которое может словно вознести тебя над землей. Это антипод разрушению - создание чего-то поистине прекрасного, - пыльно-голубая рубашка аккуратно драпируется на спинке учительского стула, -понимаешь? О да, я понимаю. Если вы не знаете, что такое желание - пожалуй, вы смотрели на тела не тех людей. Правильные пропорции, словно рукой художника очерченные мышцы, вены, повторяющие силуэты великих рек. Мгновение - и я уже стягиваю с себя легкий красный свитер. Мой учитель расстегивает на мне ремень, спускает сковавшее возбужденный орган белье. Я вновь закрываю глаза, задрав голову вверх. Пальцы нежно проводят по основанию моего пульсирующего члена, и с моих уст срывается приглушенный стон. Он аккуратно, будто со знанием своего дела, берет головку в рот, продолжая ласкать меня одной рукой. Жар разливается по всему телу, дыхание стало слишком громким, но мне уже все равно. Не останавливайся, прошу, продолжай. Я чувствую его язык, губы, сомкнутые плотным кольцом, тепло, ритм, даже слишком идеальный. И несколько нарушая эйфорию этого тянущего теплого ощущения, в моей голове проносится мысль: "мне действительно сейчас сосет учитель?". Но не дав мне полностью отдаться наслаждению, Алексей Николаевич резко поднимается и разворачивает меня лицом к стене. Я слышу лязг пряжки на его кожаном ремне, шорох ткани о кожу. Учитель очень нежно кусает меня за мочку уха, проводить тыльной стороной ладони по моей шее. Кажется, мое тело теперь обмякло, полностью отданное его воле. Сердце трепещет, и все во мне буквально молит: продолжай, я твой. Я слышу его дыхание за ухом. Он так близко, совсем рядом. Быть может, даже насколько, что способен услышать мой внутренний монолог, видит моих демонов. И он не боится, разве что ранить меня. Безупречно аккуратен, чист и молод. Воплощение безупречности, если оно только может существовать для меланхоличного подростка, по уши влюбленного в своего сильного наставника. Чтобы познать истинное наслаждение, порой приходиться чем-то жертвовать. И только отдавшись всему, что происходит с тобой, ты способен ощутить себя счастливым. - Прости, малыш, - Алексей Николаевич жестко хватает мои запястья, уводя мне за спину. В то же время я чувствую твердую плоть, упирающуюся мне меж ягодиц. Одной рукой сдерживая мои руки, другой он вставляет свой член в меня. Расслабься, так будет легче, я знаю... но это проще сказать. Ощущение, будто я сам уменьшился в несколько раз, пока спазмическая боль сковала все тело. Мой учитель плавно входит, давая мне привыкнуть к необычному ощущению. Глубже и глубже с каждым разом. И каждый толчок провоцирует прерывистый стон, который, кажется, только больше его возбуждает. Кажется, он весь во мне. Губы молодого литератора покрывают мою шею, вызывая покалывающие мурашки. Он чуть отстраняется, кладет руку мне на бедро. Плавные толчки сменяет ускоряющийся ритм, его бедра касаются моих, я слышу, как он шумно с еле слышным хрипом выдыхает воздух. Боль перешла в нарастающий пыл, и я все больше хочу его. Я уже люблю его стройный стан, глубокие карие глаза, сильные и жесткие руки, люблю его пробужденное и совершенно животное желание. Я хочу его, как можно больше, хочу его в себе, хочу дышать его воздухом, хочу слышать каждый его вдох и выдох, хочу быть желанным для него и только для него, хочу стать его частью. Он безупречен, как безупречен его тихий рык на грани со стоном, его большой член, его бедра, прижимающие меня к стене, его тело, для меня его тело, мое тело - для него. Он - на пике, как и я. Я чувствую, как он замедляется, как все глубже входит в меня, чувствую, как ему тесно, как эйфория нежно разливается по телу, объяв все тело, до дрожи сводя ноги. Последний раз он входит - стон, сорвавшийся с его губ, доводит и меня. Проведя ладонью вдоль моей спины, учитель отстраняется, разворачивает мое лицо к себе и целует. Со рвением горячие губы соприкасаются, и в этом поцелуе - все, что я не смог бы ему сказать. Я бы хотел так и остаться там, рядом с ним, с воплощением моих самых сокровенных желаний. И если есть в мире вещи, слаще и желаннее его губ, с таким трепетом накрывшие мои, то я не захотел бы даже слышать о них. Но всему приходит конец. Наши взгляды разошлись, мгновение - и мы вновь приличные люди, бросившие друг другу на прощание короткое молчание. Мне нечего было ему сказать, хотя мыслей было порядочно. Но я должен был переварить все, что произошло, ровно как и он. Абсолютно не осознавая возможных последствий и рьяно отгоняя от себя всевозможные варианты, я лишь направился к выходу. - Антон! - Да? - Ключи. Оставь в замке снаружи, - связка летит в мою сторону. Поймал. - Конечно.