семьи

Всё тело пронизывает чесотка, которую уже невозможно терпеть. Огни города слишком яркие, гул машин и людей слишком громкий, и ноги сами подкашиваются, стоит собаке залаять. Его голос рвется лаять в ответ. А в голове — далматинцы, далматинцы, далматинцы. Хантер, наверное, ненавидит их так же, как его пратётушка, а значит, он настоящий Де Виль. Ему чужды собачьи нежности, ему нужны только имя и слава. Но когда тётя не вспоминает о нём целых шесть месяцев, под рёбрами больно колет, словно что-то внутри разбилось. В ушах звенит треклятый собачий лай. Она доводит Хантера до слёз, но когда-нибудь она его заметит, потреплет по макушке и заключит в тёплые объятья, как все нормальные тётушки. И, может, тогда они станут любящей семьёй, которой у него никогда не было. Но Круэлла Де Виль никого не любит, от неё разит псиной, а в глазах мерцает безумный блеск. Она ядовито улыбается ему, прежде чем закинуть на съедение щенятам, а у него слёзы рвутся наружу. Разве можно убивать невинных животных, разве можно вот так обращаться с собственным племянником? По телу — дрожь, и вновь Хантер-уже-не-Де-Виль оказывается совсем один в красной клетке, полной далматинцев. Хантер думал, что будет ненавидеть их так же, как и Круэлла, но они обнимают его, слушают и утешают, как и поступают любящие семьи. Он улыбается, и в груди теперь не щемит, в ней разливается тепло. Порою собаки более лучшая семья, чем собственные родственники.