Судьба, что нас связала

      Невидимой красной нитью соединены те, кому суждено встретиться, несмотря на Время, Место и Обстоятельства. Нить может растянуться или спутаться, но никогда не порвется.       Красивая сказка, не правда ли? Только вот на самом ли деле она столь прекрасна, как считается повсеместно? Благословение ли это или же проклятие — навсегда быть связанным с незнакомцем, неизбежно влюбиться в него? Ответ для каждого свой. И совершенно не обязательно, что он окажется верным.

***

      Возможно, старик Юэлао попросту позабыл про него, когда создавал красную нить, что свяжет между собой две души. Му Цинфан не винил его — про него и люди-то периодически забывали, что уж тут говорить о божестве. Но это не делало сам факт отсутствия нити менее обидным. Иногда Му Цинфан даже задавался вопросом, что такого он сотворил в прошлой жизни, чтобы теперь не иметь родной души. Пускай она и была бы где-то далеко, или же им вообще не суждено было бы встретиться. Он согласен был и на такой вариант. Но красной нити не было. Как и родственной души. Зато был Му Цинфан — не такой, как все вокруг, ущербный, слишком самодостаточный, чтобы где-то мог существовать человек, идеально бы его дополнявший.       В детстве это ранило почти так же сильно, как и насмешки — дети ещё не умеют врать, их ещё не научили закрывать глаза на некоторые вещи и притворятся, а потому они жестоки, и слова их, глупые, необдуманные, слишком злы. Прячась от мира в объятьях матери, он не раз и не два спрашивал — за что, почему он такой? Она не отвечала никогда — лишь улыбалась печально, гладила по волосам. И повторяла, повторяла из раза в раз: «Ты должен быть сильным, мой маленький воин. И тогда сама судьба подчинится тебе». Это были мудрые слова, но для маленького ребёнка они были ничем иным как лишёнными смысла, пустыми обещаниями.       Когда Му Цинфан оказался в Цанцюн, то сначала скрывал, прятал, что у него попросту нет родственной души. Многие, конечно, интересовались, спрашивали, но, встретив категоричный отказ, отступали и больше не дёргали с вопросами. Без лишних напоминаний о красной нити и собственной неполноценности Му Цинфан и сам позабыл об этом. Это оказалось довольно легко — не думать о чём-то столь неприятном, ведь кругом было слишком много ярких впечатлений, новых знакомств. Иллюзия, что всё хорошо, оказалась чересчур приятной, чтобы не поддаться ей хотя бы на какое-то время.       Правда обнаружилась случайно и как-то совсем глупо. На какой-то встрече между пиками Ци Цинци — уже тогда бойкая, подчас чрезмерно прямолинейная — спросила, что случилось с красной нитью Цинфана, неужели его родственная душа погибла? Она не имела в виду ничего плохого, не хотела обидеть. Просто красная нить сначала меркнет, а потом и вовсе исчезает, если её оборвать. Просто человек, что был предназначен сестре Ци Цинци, погиб, и она слышала, как звенит в последний момент туго натянутая нить. И видела нестерпимую боль в глазах сестры. Откуда же Ци Цинци было знать, что у Му Цинфана никогда и не было красной нити?       Вопреки ожиданиям, в её глазах не было ни тени жалости, когда ученица Сяньшу уверенно заявила:       — Как же тебе повезло, что ты сам можешь выбрать, кого полюбить! — и это стало началом крепкой дружбы, длившейся долгие, долгие годы.       А потом на Цяньцао Му Цинфан впервые встретился с личным учеником лорда Байчжань. И, глядя на Лю Цингэ, жутко недовольного своим пребыванием на пике целителей, он смутно понимал — что-то неотвратимо менялось.

***

      Как и почти каждый, Лю Цингэ задумывался о человеке, с которым связывает его красная нить. Он, отчего-то смущаясь, представлял иногда изящную красавицу, грациозную и с неиспорченным характером, способную сражаться с ним на равных, но недостаточно сильную, чтобы победить его. Возможно, расскажи он кому-то о своих мыслях, над ним бы посмеялись, назвали бы идеалистом, наивным мечтателем. Поэтому Лю Цингэ молчал и презрительно фыркал, когда очередная девица пыталась очаровать его. Всё это и смысла-то не имело, раз Судьбой уже всё было когда-то решено. Лю Цингэ не видел смысла лишний раз беспокоиться о том, что и так было предопределено — рано или поздно, так или иначе, но красная нить обязательно сведёт его с предназначенным человеком. Кроме того, на его плечах лежала забота о Минъянь, она всегда оставалась его главным приоритетом, первостепенной задачей и на глупые мечтания совершенно не было времени.       Но даже если его самого не особо волновали красная нить и человек на другом её конце, Лю Цингэ не думал, что всё закончится именно так. Да и кто посмеет осмелиться, да даже просто подумать о том, чтобы самостоятельно оборвать связь, что почиталась почти священной.       Поначалу Лю Цингэ даже не придал особого значения легкой боли в правой руке — ну потянул на тренировке, с кем не бывает. Не заставил его задуматься и звон — тонкий, неслышимый почти. И только когда Учитель, нахмурившись, отступил на шаг, а у самого Цингэ перед глазами замелькали белые круги, он понял, что творится что-то по-настоящему страшное. Он чувствовал чуть солоноватую кровь на своих губах, хотя не был ранен, а звон в ушах стал почти нестерпимым. Учитель что-то сказал, и кто-то подхватил Лю Цингэ под руки, помогая ему удержаться на ногах. Если бы телом не овладела отвратительная слабость, если бы сознание предательски не уплывало, теряясь в белом мареве, он, несомненно бы, возмутился. Но единственное, что Лю Цингэ мог сейчас сделать — это закрыть глаза, в слепой, бессмысленной, в общем-то, надежде, что когда его веки вновь подымутся, всё это окажется лишь глупой шуткой.       Из беспамятства его выдернул голос — хриплый, чуть раздражённый:       — Да голову-то ему держи, что ты делаешь! — и аккуратное прикосновение к затылку, а затем горечь трав во рту.       И другой голос более плавный, мягкий, услышав который, Лю Цингэ почему-то подумал об облаках, плывущих по небу. Открыв глаза, он увидел встрёпанные кудри — и не знал, хотелось ли ему пригладить их или же растрепать ещё больше. Человек же — ученик Цяньцао судя по одежде — заметив, что Лю Цингэ очнулся, просиял и улыбнулся слабо, чуть неуверенно, неловко, но вместе с тем так невыразимо прекрасно. И в тот момент Лю Цингэ на мгновение показалось, что он бы всё отдал, чтобы видеть эту улыбку как можно чаще.       Ученика, как он узнал позднее, звали Му Цинфан. А причиной того, что Лю Цингэ оказался на Цяньцао, стала оборванная красная нить.

***

      Разговоры о красной нити с Лю Цингэ — это табу, которого придерживается каждый в Цанцюн, дабы Чэнлуань ненароком не пролил их кровь. Все знают об этом, но почему так — сказать никто не может. О том, что тогда случилось на тренировочном поле Байчжань, знают единицы, да и тем Учитель приказал держать рот на замке. Чуть больше рассказать могут некоторые целители.       Сам Лю Цингэ, когда пришёл в норму, только своей сестре и рассказал о том, что теперь у него нет родственной души, что никто не ждёт его по ту сторону красной нити. Кроме Минъянь о том, что предназначения можно избежать, но и заплатить за это придётся немало, знали только лорд Цяньцао и его лучший ученик.       Именно Му Цинфан просиживал долгие ночи рядом с Лю Цингэ, пытаясь стабилизировать его состояние и поддерживая его, насколько хватало умений — не то чтобы это было нужно Лю Цингэ, но, возможно, ему и впрямь становилось легче от этого. Лю Минъянь, конечно же, старалась проводить с братом как можно больше времени, разговаривать, доказывать — вот смотри, я люблю тебя, хотя ты кричишь и гонишь меня прочь, а человек, что отказался от тебя, просто дурак — но её ждало собственное ученичество и подруги с Сяньшу. Лю Цингэ слушал её, но всё равно не понимал, чем провинился перед тем, другим, кому принадлежал противоположный конец красной нити, и всеми теми богами, что позволили разорвать, уничтожить хрупкую связь. Как и не понимал, почему Му Цинфан так носится с ним, заботится. Пока не заметил, что у ученика с Цяньцао не было нити на пальце.       Лю Цингэ был разочарован и зол — то ли в самом себе, то ли в мире вокруг — он не хотел находиться на пике целителей, пока его соученики тренируются. Не хотел видеть сострадание не только во взгляде Минъянь, но и ловить его то и дело в глазах у Му Цинфана — до нелепости смирного, доброго, отчего-то не оставлявшего его ни на мгновение одного. Всё это так раздражало, раздражало до невозможности, что однажды Лю Цингэ не выдержал и сказал:       — Ты так печёшься обо мне, будто бы это ты и перерезал нить. Ещё немного, и у меня никаких сомнений не останется, — слова эти были злыми, должными уколоть побольнее. — Я ведь так и не увидел красной нити, как не искал.       Му Цинфан улыбнулся — болезненный излом губ, как трещина на чашке, что вот-вот развалится на части — и Лю Цингэ тут же осознал, что наделал, но сказанного не вернёшь.       — Мастер ведь уже говорил тебе, что человек, посмевший оборвать нить, что вас связывала, скорее всего мёртв, — в глазах Му Цинфана была лишь пустота, и голос звучал слишком тихо. — Нам и тебя-то с большим трудом удалось спасти, если честно, — лекарь посмотрел прямо на Лю Цингэ, осторожно коснулся его плеча. — На самом деле, если бы мне был предназначен кто-то такой замечательный, я бы ни за что не посмел уничтожить связь между нами. И жалел бы лишь об одном — что мне пришлось так долго ждать нашей встречи, — Му Цинфан встал и безразлично почти добавил. — Но у меня никогда не было красной нити, а значит всё это — лишь глупые фантазии, не более.       После этого он ушёл.

***

      — Знаешь, — сказал Лю Цингэ, Му Цинфан улыбнулся уголками губ и продолжил перевязывать его раны.       Теперь уже бывший лордом Байчжань, Лю Цингэ не знал, каких богов ему благодарить, что Му Цинфан был таким — совсем необидчивым, чуть ли не всепрощающим — что он не бросил его тогда, согласился на дружбу, несмотря на злые слова, произнесённые в раздражении. Конечно, для этого потребовалось время, а вина до сих по грызла Лю Цингэ из-подтишка. Но всё же то, что он сейчас хотел сказать, не было оправданиями — ведь их нет и к тому же, прошли долгие годы с тех пор, как они были учениками — но тем, о чём он думал, чего желал.       — Знаешь, — повторил Лю Цингэ, — я бы хотел, чтобы другой конец красной нити был в твоих руках.       Му Цинфан замер сначала, не понимая только что прозвучавшего, затем улыбнулся чуть надломлено:       — Шисюну не стоит так шутить, — Лю Цингэ не хотел видеть такую его улыбку, совсем нет.       — Я не шучу, — процедил он с раздражением и вырвал руку, не давая закончить перевязку.       Му Цинфан, попытался было его перехватить, чтобы раны вновь не стали кровоточить, но замер поражённый. Лю Цингэ чуть цыкнул, расправляя в руках ленту, красную как кровь, и решительно связал свою левую руку с правой лекаря.       — Только попробуй развязать или перерезать — так просто ты от меня не отделаешься.       — Не отделаюсь, — кивнул Му Цинфан и улыбнулся — ярко, солнечно. — Как и ты.       И Лю Цингэ рассмеялся, утягивая в объятья своего целителя и вдыхая терпкий запах трав с его волос. Ведь теперь всё совершенно точно будет хорошо.