Четыре дня

Я лежу в пыли, крови и соплях, жалкий, однорукий. Другого конца быть не могло. Я сам предопределил для себя такой финал - в миг, у которого нет чёткого времени и места, но который был. В миг, когда я обрёл слабость - тебя - и ты позволил себя обрести. Три года - немного, немало, - а я бы никогда не подумал, что способен полюбить кого-бы то ни было, и уж тем более тебя. Вода точит камень, а время безжалостнее воды. В нём тонешь быстрее, из него не выплыть. Я предал тебя не тогда, когда в самом начале пути обманом заставлял убивать; я предал тебя, когда ты звал меня "дорогой друг", а я по ночам смотрел на твои руки и хотел большего. Я всё потерял: и неуязвимость, и самую глубокую дружбу, что мне могла достаться, и единственную малую крупицу светлого, что когда-либо посещала моё сердце. По сравнению с этим, рука, которую мне отрубили только-что, просто ерунда. Ничего не разглядеть сквозь пелену слёз и грязи, забивших глаза. Но я знаю, Сун Лань уносит тебя и А-цин - теперь вы втроём, да? Как ловко он заменил меня; даже мёртвый лучше меня живого. Относительно живого, конечно. Я не жалею, что убил его. Я не радуюсь, что убил его. Дело никогда не было в нём. Дело всегда было в тебе. Это случилось на исходе третьего года; я страшно напился, чтобы рассказать. Я был готов и к лезвию у горла, и что погонишь прочь. Что я наговорил тебе тогда? Развратных гадостей. Только ты мог разобрать среди этой пьяной бессвязной болтовни то, что я хотел тебе сказать. Разобрал - и не поверил мне. Я, убежавший наутро, разочарованный отказом, но не способный тут же на месте свернуть тебе шею. Ты, дождавшийся, пока вернусь, чтобы переспросить на трезвую голову. Я объяснил, конечно: не приставал, потому что пьян был; а был пьян, чтобы иметь смелости пристать. Поговорили, да забыли. Дел по хозяйству много, а биться, когда отказали - много чести. Только через несколько дней ты снова заговорил об этом - оказывается, всё ходил и думал обо мне. Лестно. Сказал, что не мог выбросить из головы. Сказал, что любишь. Сказал: "Давай попробуем". И если до этого у меня ещё был шанс спастись, то тут уж не оставалось никакого. Большое никогда не помнится. Сколько времени я скитался в пустом, затуманенном городе после твоей смерти? Да чёрт его знает. Не помню, в какой день я родился. Не помню цвета твоих глаз, виденных на чужом лице. Не помню числа мёртвых за моей спиной. Среда. Помню, как солнце вырезало в пространстве комнаты только пыль и по контуру твои длинные волосы. Я заплетал их в косу, и казалось, что я перебираю свет. Тогда я ещё не знал, что вечером меня ждёт разговор - тот, в котором ты скажешь "давай". Четверг. Помню, как мы сидели у костра, слушая болтовню А-Цин; и вдруг ты схватил мою руку, сжал, положил к себе на колени. Очень резко схватил - будто держался, чтобы не сделать так, но без моей ладони тебе было мучительно. Вцепился почти по-детски, наивно-крепко, чтобы точно не отпустили. Смешно, а ведь я только сейчас понимаю - хорошо, что я сидел слева от тебя. А тогда я даже не боялся быть узнанным. Тогда я вообще ничего не боялся. Пятница. Мы сидели за столом вдвоём, отобедав - почему было так много света тогда? - солнце горело так, будто ему не сегодня-завтра потухнуть. Ты придвинулся, и мы замерли, обнявшись, насекомые в янтаре. Тепло, сытно. Я слышал, как ты пахнешь - дурман, дурман! - и настолько это обволокло меня, что было так - кроме тебя и меня в мире вообще больше ничего нет. Я бредил, я жил в забытьи; мне думалось, будто слово "счастье" раньше никто не произносил и не знал. Будто я его изобрёл, чтобы описать, какого мне. Суббота. Я изнывал, ожидая этого дня - очередь девчонки идти на базар, а мы - вдвоём в доме. Сумрак мягко укрывал воздух, хитро пряча очертания предметов. Мы спрятались в углу маленькой комнаты, ты, прижатый к стене, и я - с раскалёнными добела железными костями внутри. Я целовал тебя, твоё отрешённое лицо, и опирался рукой на стену, потому-что едва стоял. Моряки по тонким оттенкам ветра узнают надвигающийся шторм; я, сам не осознавая, изо дня в день вглядывался в тебя, пытался отследить твои мысли. Особенно тяжёлые или важные из них, словно рябь по спокойной воде, пробегали порой по глади лица. В такие моменты было чувство, что ты оставил тревоги, бросив земную оболочку; а сам уже далеко в горах, там, где тебе дышать спокойнее. Вот и в тот вечер я увидел - ты не здесь, что-то тебя потревожило и ты исчез. Только что между нами было расстояния - один вдох, а теперь - пропасть. Сидим, отвернулись друг от друга, и зачем мы сидим спинами? Ты ведь без того не можешь видеть меня. Хорошо, что не можешь. Я бы не хотел, чтоб ты видел, как я улыбаюсь умалишённо. "Что ты чувствуешь?" - спросил в тишине. Вот так огорошил. Уж не думал, что есть в этой вселенной вопрос, на который не найдётся ответа на моём змеином языке. "Возбуждение, по большей части," - отвечаю, нервно скаля зубы. А руки дрожат. Нутро всегда безошибочно чует засаду. "А я - ничего, - тут же исправляешься, - ну, то есть, мне приятно... Но не больше... И я вдруг подумал - а ты-то ведь чувствуешь ещё что-то?" Что-то. Точнее не скажешь. Я в тот вечер, в ту секунду понял - мне конец. Мой Даочжан и вправду великолепный воин - без меча разрезать каждую до единой жизненно-важную артерию. Как у него это получилось? Ни капли крови, а руки мои леденеют так быстро, как у свежего мертвеца. Всего четыре дня - даже луна не успела сменить своей фазы, а меня пустили на небеса и столкнули вниз. В аду неплохо, пока лучшего не знаешь. После мимолётной радости вечная тоска становится неподъёмной ношей. Вот теперь стало ясно, почему людей сильнее ранит потеря того, что близко, а не телесная боль. Раньше мне известна была только схема: отбери у человека нечто, чем он дорожит, и ударишь сильнее в стократ. А теперь я понял, почему это работает. Ты уже не мой больше. Сердцу глупому не объяснишь, сердце щемит, а перед взором раз за разом: солнце, свет, ладонь, запах, белый, белый, белый. Почему ты всегда был в белом? О чём ты вечно скорбел, кого заживо хоронил? Не себя ли? Так я снова стал "дорогой друг". Сейчас мне кажется странным, что не было приступа ни ярости, ни боли. Продолжали жить - жить по-старому, даже остались мимолетные касания рук, объятья время от времени. Только спал морок взаимных чувств, и всё перестало восприниматься остро. Я понял, как сильно обманывал себя, подразумевая, что ты вкладываешь в каждое движение то, что я вкладывал. Мне кажется, я был тогда онемевший. Может, так было задумано предками, чтобы казнить меня; а может, ты подсознательно ощутил, что скоро придёт кое-кто лучше и чище. Мне не хочется думать так - это было бы мне обидно, а по отношению к тебе - нечестно. Ты ведь не картошку на базаре выбирал, честное слово: мол, эта с гнильцой, а эта получше, значит, вторую брать. Этому ты меня научил - прощать людей за то, что они не властны над тем, кого любят. Жаль, что у меня вышло искренне тебя одного за это простить - милосердия не хватило даже на себя самого. Смехотворно, как я вылил всю злость на Сун Ланя, обвинил его в ней. А ведь тебе, мой Сяо, на дороге было начертано уйти с ним плечом к плечу - живым или мёртвым. Так и случилось. Но когда обида застилает взор, читать предопределённое так тяжело. Я хороший ученик, верно. Как ты словами смог пронзить мне сердце, так и я языком вскрыл тебе горло. Видит бог, я бы хотел иначе касаться языком твоей шеи. И только когда тебя не стало совсем, когда мне осталось от тебя самое смутное - воспоминания, вот тогда моя ярость обратилась против меня. Первые дни я даже на лицо твоё посмотреть не мог. Я идиот. Я наконец осознал - судьба никогда ничего меня не лишала, я сам отнимал у себя любую вещь, до которой мог дотянуться. Только я один виноват, и больше никто. Это жутко - понять, что момент, когда придётся принять свою вину, был неизбежен. Потом пришла зима. С холодами стало много легче - во-первых, они остудили тот жар, в котором я всё горел и горел. А во-вторых, конечно, меньше духовных сил теперь приходилось тратить на сбережение твоего тела. Зачем я его берёг? Я искал пути, я верил в чудо. Но в жизни, пожалуй, оно даётся человеку лишь раз - и своё я уже упустил. У сердца лежала твоя душа. Каким нахалом надо было быть, чтобы желать твоей страсти, твоих ночей? Это была такая блажь. Одинокими днями, в бытовых заботах, я скучал по тому, как легко мог тебя рассмешить. Дом, где мы жили, стал похоронным только когда здесь остался лишь я один. Я скучал по твоим рукам. Их и сейчас можно было держать, но только ты не держал в ответ. Я был друг... Никакой я не друг. Глупец, замерзающий в пустом здании. Похоронный дом, полный мертвецов - я тоже уже не был живым. Одна душа осталась - твоя, лежащая за пазухой. Кажется, наступали вёсны и лета, но я не уверен - в один день всё заволокло туманом, в котором не было ничего, кроме сквозняков, продувающих этот город насквозь. И вот теперь, когда я лежу на земле, мокрой от моей крови, думаю - могло ли выйти иначе? Потеря руки - глупость, небольшая помеха. Была бы воля - я бы выжил, безусловно выжил, ужом извернулся бы в облаке пыли - и никто не нашёл бы меня, даже смерть. Но я умер уже давно, так давно - на исходе четвертого дня, вот когда я погиб. Всё что было после - инерция моей буйной, шумной жизни, что пронесла меня сквозь всё это бессмысленное, неотсчитанное время. Однажды ты сказал мне: "Ты - моё зеркало". Я рассмеялся тогда - ну как это понимать? Вот так комплимент, зачем слепцу зеркало? А теперь, мне кажется, я понял. Хочу верить, что понял - мне всегда казалось, что в один день знаю тебя насквозь, а в другой - не знаю о тебе ничего. Нет смысла людям - живым ли, мёртвым ли, неважно, - цепляться за прошлое. Никто из нас всех не останется в этом душном, неказистом городе - только уходить нам разными дорогами, и стремиться к разным места. Да вот только циклы перерождений теснее, чем человеческий мир; чем линии земных судеб. Повезёт - ещё свидимся.