Alle Fragen

Он вздохнул. Облачко пара вырвалось изо рта, мягко растворившись в полуденном морозном воздухе. Теплое дыхание сразу же подхватило несколько редких снежинок, и те закружились в стремительном хороводе, уносясь прочь. Небо было затянуто неплотным слоем облаков, и изредка через них, как сквозь дырявое от старости одеяло, проглядывали робкие лучи солнца. Похолодало. Тсукишима вздохнул ещё раз. Он выехал из Токио утром, в тот ранний час, когда вечно шумный мегаполис ненадолго притихал, словно дикий зверь после удачной охоты. Владельцы собак ещё не вышли на узкие улочки вместе со своими любимцами, офисные работники не успели оккупировать вагоны метро, солнечные проказливые лучи ещё не начали играть яркими бликами на шпилях и стеклянных боках небоскребов, а Тсукишима уже покинул пределы города и выехал в соседнюю префектуру. В предрассветной пелене облаков мелькнуло несколько капель. Одна, две — и дождь начал барабанить по крыше автомобиля, с каждой секундой усиливаясь все крепче и крепче. Тсукишима даже успел несколько раз пожалеть, что выбрал автомагистраль поближе к океану, где непогода разбушевалась намного сильнее. Чем дальше он продвигался на север, тем неистовее дул ветер, тем ниже становилась температура за окном. Хлесткий ливень ненадолго утих лишь для того, чтобы через мгновение обратиться сильным снегопадом. Шквалистый ветер заметал дороги. Сильный буран прекратился лишь после обеда и видимость на дорогах улучшилась, но самый трудный отрезок пути уже был пройден. За те сотни километров, что он успел преодолеть, Тсукишима сделал всего пару остановок. Прямо сейчас он сделал ту самую, вторую остановку, чтобы долить бензина в бак старой колымаги. Машина, которую он на время позаимствовал у соседа по комнате, жрала бензин как не в себя, и на протяжении всей своей поездки Тсукишиме приходилось с особой внимательностью наблюдать за указателем на шкале с отметкой топлива. Он нажал на рычаг пистолета, и тот легко выскользнул из бензобака. Один шаг вперёд и он вновь оказался внутри тёплой машины. Затхлый воздух салона сразу же наполнился острым и маслянистым запахом бензина. Тсукишима резко нажал на педаль и выкрутил руль. В ту же секунду из выхлопной трубы повалил густой едкий дым; где-то в недрах машины недовольно заворчал двигатель; жалобно всхлипнули тормоза. Машина выехала на шоссе. Ты едешь на родину, И всё становится тише И почему-то незначительнее. За окном стремительно проносились унылые зимние пейзажи. На десятки километров вперёд не было видно ничего, кроме бескрайних снежных просторов, и даже дорога, на которой виднелся едва заметный след от колёс машин, сливалась со всем окружающим пейзажем. Куда не посмотри — все вокруг него было белым, белым настолько, что казалось, будто само время остановило здесь свой ход, застыв безжизненным истуканом среди ослепляющей белизны заснеженных полей. Первое, что бросается тебе в глаза, Когда ты наконец приезжаешь — Прошлое. На следующем перекрёстке он повернул направо. Машина ехала, громыхая своими железными внутренностями, подпрыгивала на редких кочках. Тсукишима трясся на жестком водительском сидении и рассеяно смотрел на дорогу, пока на горизонте, далеко за полями не показались едва заметные очертания домов. Посреди поля одиноко чернел огромный дуб. — Привет! Тсукишиме нет ещё и шести лет, поэтому громкий голос незнакомого мальчишки пугает его. Он резко поднимает голову и в ответ натыкается на внимательный взгляд. — Почему ты один? Тсукишима встревожен и рассержен одновременно: он нашёл это уединенное местечко первым, и ни за что не собирается уступать его какому-то городскому сорванцу. Он задирает подбородок еще выше и отвечает как можно увереннее: — Мне здесь нравится. Мальчишка щурится, продолжает смотреть на него, и во взгляде его Тсукишима читает торжествующее: «Не обманешь меня, не обманешь! Сидишь тут один-одинёшенек, потому что никто не хочет с тобой играть». Но тот лишь спрашивает: — Хочешь? — и протягивает Тсукишиме пирожок. Воздух сразу же наполняется ароматом горячей выпечки; от запаха и вида пряной сладости голова идёт кругом, и Тсукишима неосознанно подаётся вперёд. — Кумико-сан приготовила, она всегда угощает, — довольно говорит мальчишка. В глазах его — и пылающие языки пламени, и тёплый ветер апрельской ночи; волосы — чернее вороньего крыла, темнее бездонной пропасти, — у неё самые лучшие пирожки во всем городе. Словно в подтверждение своих слов, он жмурится и медленно облизывает губы кончиком языка. У Тсукишимы перехватывает дыхание. Один только вид мальчишки обжигает ярче солнца. Тсукишима берет из его рук пирожок, старается смотреть только себе под ноги, не в силах поднять взгляд выше, и сразу же откусывает большой кусок. Горячий вишневый сок приторной сладостью растекается по языку. От удовольствия он прикрывает глаза. Мальчишка стоит рядом, смотрит с улыбкой на губах и искорками смеха на дне карих глаз, и Тсукишима упускает момент, когда тот пристраивается по правый локоть от него под корнями раскидистого дуба. — Ты тоже любишь вишню, — говорит он, и это звучит как утверждение. Они молча сидят под деревом, жуют горячие пирожки и смотрят на очертания утопающего в зелени города. Под жаркими лучами солнца всё вокруг томится в полуденном зное: птицы изредка щебечут среди ветвей, на выпуклых, переплетенных между собой бронзовых корнях дерева медленно копошатся сотни крошечных муравьев. Сейчас Тсукишима мог бы с уверенностью сказать, что чувствует себя так же, как эти мелкие букашки — слишком сонным, вынужденным укрываться от жгучего и раскалённого солнца в тени огромного дуба. В такую погоду совершенно не хотелось двигаться, даже мысли были вялые и тягучие, словно густой сахарный сироп. Сквозь сладкую негу в его сознании лишь промелькнула одна только ленивая мысль: ему безудержно хочется сидеть вот так как можно дольше — локоть к локтю, коленка к коленке, рядом с мальчиком, с которым знаком всего несколько минут и с которым так приятно разделять одно молчание на двоих. Едва ощутимый ветерок колышет сочные листья над их головами, поблизости нет ни одного ручья, и от сладкой начинки пирожка к пальцам Тсукишимы моментально прилипают мелкие сухие травинки. — Меня Куроо зовут. — Тсукишима, — бормочет он в ответ. На самом деле, город почти не изменился. Все выглядело так же, как и всегда, за исключением высоких сугробов рядом с ржавыми воротами на въезде, одна из створок которых уныло раскачивалась из стороны в сторону. Тсукишима смотрел на снег, но перед глазами его появлялись картины сочной весенней травы и нежных бутонов цветущего вишневого дерева; обжигающего летнего солнца и громкий щебет птиц среди высоких крон; тихий стук капель дождя по крыше дома и запах опавшей листвы. Он напрягся, стараясь отыскать в самых укромных уголках своей памяти зимние пейзажи города, краем сознания отмечая, что все его усилия останутся тщетными. Стояла сонная тишина. Снежная пелена укутала весь город в мягкий кокон тишины, через который не пробивалось ни единого звука. Проезжая по знакомым улицам, он снизил скорость. Затянутые пеленой времени, воспоминания медленно раскрывались. — Стоять, негодники! — прогремело прямо над его ухом. Тсукишима в ужасе отпрянул назад. Он не думал, что их раскроют так быстро. Их — это его и Куроо, небольшую и отважную в своём безрассудстве команду. Куроо расположился на толстой ветке под раскидистой кроной дерева прямо над его головой. В руках тот держал большую чашу, наполненную алыми и сочными ягодами вишни. — Беги! — только и успевает прокричать Тсукишима, как чужие пальцы вцепляются в его ухо мертвой хваткой. Тсукишима горестно вздыхает. Старая Карга схватила его своими костлявыми руками и теперь ни за что не отпустит. Наверняка она могла бы проучить его как следует, прямо здесь, но вместо этого, не медля ни секунды, отведёт его домой к родителям, чтобы те назначили ему суровое наказание. Отец будет смотреть на него с нескрываемым разочарованием в глазах, а мама непременно спросит: «Кей, ты опять ввязался в эти дурацкие делишки вместе с Тецуро? Нет, милый мой, так дело не пойдёт: держись ты от него подальше». Конечно, Карга старая, но точно не глупая: пускай недосягаемый журавль летает себе высоко в небе, ведь ей нет до него никакого дела. Синицу из своих рук она точно не выпустит. У Куроо есть шанс: Карга не угонится за ними двоими... Куроо не торопится бежать; он закидывает несколько ягод себе в рот, жмурится от удовольствия, смакуя кисло-сладкий взрыв на своём языке. Свесив вниз своё расцарапанное лицо, расплывается в нахальной улыбке... маленькая вишневая косточка стремительно вылетает из его рта и приземляется посреди лба женщины. От дерзкой наглости мальчишки на секунду она теряет дар речи и разжимает руки. Этого времени хватает, чтобы Куроо, молнией прыгнувший вниз, сгрёб Тсукишиму за рукав рубашки и понёсся прочь из чужого сада. — Не догонишь, не догонишь! — мальчишеский голос разносится по лабиринтам узких тенистых улочек. Тсукишиме жарко, по спине ручьями струится пот, в одной руке его — раздавленные ягоды вишни, в другой — потная ладонь Куроо. Старая Карга, не отстаёт, наступает им на пятки и обдаёт зловонным дыханием. Куроо заходится в восторге: отпускает его руку, оборачивается, высовывает язык и громко смеётся. Мгновение — и вот он лежит на асфальте посреди улицы, потирая ушибленную коленку. Карга уже протянула к нему свою руку, но Куроо оказался быстрее: перекатившись на другой бок, он резво вскакивает на ноги рядом с соседним домом и пролезает через железные прутья забора, оказываясь по другую сторону. Где-то далеко трещат цикады, женщина продолжает осыпать проклятиями негодных мальчишек, в ответ Куроо звонко хохочет, и все звуки вокруг сливаются в одну торжественную симфонию. Тсукишима с облегчением выдыхает. Он остановил машину напротив деревянного дома. Он был таким же, как и раньше: небольшой домик с желтым фасадом и черепичной крышей, с такими же деревянными воротами перед входом. Ледяной ветер пронзительно свистел в оконных проемах. Дом скосило набок, и дощатый забор, что огораживал сад рядом, беззубо скалился остатками гнилых досок. Вишневое дерево уродливой корягой разлеглось перед домом, в беззвучной молитве протягивая свои длинные чёрные ветки к небесам, и корни его давно превратились в песчаную труху. Тсукишима зажмурился. — Я не видел тебя целую вечность! — произносит хрипловатый голос. Куроо сильно изменился за эти несколько лет: на смену юношеской угловатости давно уже пришла взрослая стать. Голос, походка, осанка, даже взгляд, — Тсукишима чувствует, как в ту же секунду червячок зависти начинает шевелиться где-то глубоко в душе. Ему как раз такого не хватает. Он тоже вырос, даже сильнее, чем Куроо, но сделал это как-то слишком быстро, и из гадкого утёнка сразу же перескочил на этап гадкого лебедя. Худощавый, бледнокожий, с острыми плечами и длинной шеей, весь его облик был слишком неказистым и теперь рядом с Куроо он ощущает себя нелепым подростком. — Меня не было здесь всего три года, — бормочет Тсукишима, неосознанно отходя на пару шагов назад. — Они все спрашивали про тебя, — говорит Куроо, — Моя матушка, Кумико-сан, и даже старая Карга, представляешь? Та самая, у которой самая сладкая вишня во всем городе. Да, совсем она плоха стала, вот только ворчит сильнее прежнего. — Мне нечего рассказывать, — с нажимом повторяет Тсукишима. Куроо подходит ближе, опуская руку ему на плечо. По спине Тсукишимы бегут предательские мурашки. Он переводит взгляд на Куроо и замирает. — Мне тоже интересно, — говорит Куроо. Улыбка его полна светлой печали, глаза — все те же два черных омута, что одним только видом засасывают с головой без возврата, и Тсукишима чувствует, что с каждой секундой он поддаётся все сильнее, ныряет глубже и глубже в эту бездну. В голове вспыхивает отчаянная мысль, что если он не отвернется, не остановится прямо сейчас, то сделает все, о чем его попросит Куроо. Напряжение, что висит между ними в воздухе, кажется настолько осязаемым, что проникает глубоко в легкие и заставляет сердце биться с невыносимой скоростью. Одна только мысль, что Куроо может задать ему тот самый вопрос, что попросит его остаться здесь и не уезжать, разрывает его на части. Одна только мысль, что, глядя в эти прекрасные глаза, он может согласиться на все, что предложит ему Куроо, опустошает его душу. Он должен уехать. Не в силах выдержать его взгляд, Тсукишима отворачивается. Он открыл глаза. Тсукишима больше не смотрит на старое дерево и дом. Он нажимает на педаль газа и едет дальше. Второе, что бросается тебе в глаза, Когда ты оглядываешься по сторонам — Перемены. Город было не узнать. Старая соседка Кумико-сан больше не угощала своими ароматными пирожками местных забияк. На двери самого крупного магазина в городе, где можно было часами бродить среди прилавков и разглядывать всевозможные безделушки, была прибита потрескавшаяся от непогоды и времени дощечка с надписью «ЗАКРЫТО». Здание местного кинотеатра, куда про вечерам обычно стекалась вся детвора и уставшие после долгого рабочего дня взрослые, косилось на одну сторону, и окна в нем зияли темными провалами. Старая Карга давно уже померла. Он проезжал по улицам старого города, и в памяти его оживали воспоминания. Серые густые облака над его головой истончались на глазах, исчезая в небесной синеве. С каждой секундой знойный воздух наполнялся громким щебетом птиц и треском цикад. Золотистые лучи солнца заливали верхушки деревьев ярким светом, заколоченные окна домов распахивались перед ним, и наружу из них высовывались темноволосые школьницы в белоснежной форме. Пели стены свежевыкрашенных домов, улицы заполнялись привычным тихим гулом людских голосов. Из пекарни слышался запах молочных булочек. Город утопал в океане Безвременья. За спиной остался последний покосившийся дом на окраине заброшенного города. Третье, что бросается тебе в глаза, Когда ты выходишь из машины — Тсукишима припарковал машину рядом с обочиной. Прошёл вдоль низкого забора, по обеим сторонам от которого на него злобно щерились угольно-чёрные ветки кустарников. Ржавые ворота тяжело скрипнули, с неохотой пропуская его внутрь. За ними не было фонарных столбов, вымощенных дорожек, не было даже еле заметной тропинки. Куда ни глянь, всюду простиралось белоснежное пустынное поле. Снег мягко поскрипывал под ногами, в ботинках давно уже хлюпало, но Тсукишима неизменно продолжал идти через снежное поле. Глаза ничего не видели, но ноги несли его привычной дорогой. Пройдя несколько метров по прямой, он повернул направо. Где-то вдалеке хрипло каркнула птица. Тсукишима поежился. Присев на корточки, рукой смахнул небольшой сугроб. Он просунул руку в карман куртки и достал оттуда пакетик. Открыв упаковку, в нос тут же ударил слабый запах. Бледная, мелкая вишня. Ни за что не сравнится с той самой, из сада старой женщины. Сейчас этот запах казался лишним, и даже вид пакета ярко контрастировал на фоне белоснежного снега и черного рисунка мрамора. На темном рисунке мрамора маленькие снежинки казались ослепительными. Весь мир вокруг него был белым. В воздухе стояла мёртвая тишина. Могильная плита обжигала ярче солнца. Куроо Тецуро 1993–2017 …То, что ты один. — Привет, — произнёс он одними губами.