К рассвету мы все умрём

      Это была чья-то злая шутка. Очень злая. Почти извращённая.       Если бы Стив встретил того, кто был в ответе за всё, что с ним происходило в последние пару… дней? Недель? Месяцев? Если честно, время здесь свернулось в уроборос. Корнукопию. Ещё какое-нибудь жутко умное слово, значение которого Стив узнал уже здесь, в своей новой жизни… Не то чтобы мальчишки из Бандя никогда не расширяли его словарный запас: Дастин любил заводить целые лекции в его машине. Но теперь он и не такое слышит от людей, вместе с которыми пытается выжить. Вместе с которыми умирает. Вместе с которыми не помнит, сколько прошло времени.       Когда они виделись в последний раз, — за воротами по дороге к костру, на которой они неизменно теряли друг друга и находили кого-то другого — Клодетт говорила, что она здесь почти четыре года. Стив склонен был верить ей, хотя для него самого время, конечно, текло по-другому. С Клодетт он виделся всего пару раз, но она всегда умудрялась расположить к себе и знала немало полезного. Может, как раз от того, что провела здесь четыре, мать их, года.       На самом деле они даже толком не понимали, где это «здесь» вообще находится. И что это за «здесь» вообще. Были ли они всё ещё в Штатах? В секретном бункере под землёй? В компьютерной симуляции? (Стиву сложно было даже представить, что компьютеры на такое способны, но в это поверить было легче, чем в божественное вмешательство. Стив не был религиозным человеком, но понимал, что его ад выглядел бы по-другому. В нём было бы гораздо больше родительских ожиданий, собственных жестоких слов и крыс).       «Здесь» было тёмным и жестоким. «Здесь» было таинственным, быстрым и непонятным. Поначалу.       На самом деле у всего в этом мире существовали законы — если все они всё ещё находились в <i>этом</i>мире. Впрочем, у других миров тоже были законы. Стив знал об этом не понаслышке. За последнее время он стал кем-то вроде местного эксперта по мультивселенной, и это его совсем не радовало. В такие моменты он особенно сильно скучал по Дастину. Ох, как же сильно он скучал по Дастину и по всей Банде тоже. Они бы сразу всё поняли, разгадали каждую загадку и разработали нужную стратегию. Не то чтобы Стив считал здешних взрослых некомпетентными, но он так привык к твёрдой уверенности Банды, что позабыл, насколько зыбкой может быть жизнь даже без участия в ней монстров из соседнего измерения.       (Считался ли сам Стив пришельцем из другого измерения по отношению к этому измерению — при условии, что это всё же было другое измерение (чем его считали большинство его новых знакомых)? И значило ли то, что Стив вообще об этом задумался, что ему стоило бы меньше тусоваться с тринадцатилетками? Голос Дастина в голове Стива тут же обиженно произнёс, что ему уже четырнадцать, и он вообще-то во многом куда взрослее самого Харрингтона, не обижайся, Стив, не во всём же. Голос Робин добавил, что то, что он тусовался теперь ещё и с ней, ничего не меняло. И Стиву тут же стало ещё хуже.)       В редкие моменты передышки, когда костёр ещё горел, а монстры обретались там, где и положено обретаться монстрам, Стив в малейших подробностях вспоминал, как именно оказался здесь.       Ему позвонила Нэнси — конечно, ему позвонила Нэнси, и он тут же помчался на помощь. Подумал ли он о том, что это может закончиться чересчур крупным приключениям? А если бы подумал, стал бы связываться с Бандой? Определённо, нет. Та его часть, которая давно превратилась в мать-наседку, настаивала, что детей пугать нельзя. Другая его часть, голос которой подозрительно походил на Дастина, орала о том, что он поступает по-идиотски, потому что посмотрите, что происходит с теми, кто не оставляет записок, не разговаривает с друзьями и шляется по окраинам города. (Стиву не нужно было лишний раз напоминать о том, что случилось у бассейна, и в лесу, и потом, в торговом центре... в общем, спасибо большое, голос Дастина).       На помощь ему пришёл разумный голос Нэнси, от которого всё ещё кололо в сердце, — потому что вот уж кому точно стоило поговорить с ним пораньше. Внутренняя Нэнси сообщила, что Стив не поступает, как идиот, потому что встретится с настоящей Нэнси. А уж у неё-то точно было несколько запасных планов.       Проблема состояла в том, что Стив так и не встретился с Нэнси: только доехал до лаборатории, поёжился от нахлынувшего вдруг тумана… и оказался в лесу у костра. Рядом с кучкой незнакомцев.       Стив не знал, кто из товарищей по несчастью пугал его больше. Квентин, например, всегда выглядел так, словно уже пять минут как умер: это от постоянного недосыпа, конечно. Он предпочитал сну смерть и даже умудрялся шутить по этому поводу: мол, здесь после смерти всё определённо, а от снов такого ждать не приходится. Стив не понимал его до тех пор, пока не попал на улицу Вязов. С Фредди они не поладили сразу.       В системе координат Стива Харрингтона любой ублюдок, который занёс руку на детей, был достоин только удара утыканной гвоздями бейсбольной биты. Но Фредди Крюгер любил поговорить. И тоже шутил. Словно у всех с этой проклятой улицы был такой способ самозащиты.       Первым вопросом, что задал ему Эйс, который походил на того, кто готов был проиграть свою душу дьяволу (или уже проиграл, кто ж его знает), был «На какой ты стадии, малыш?». Стив его тогда не понял.       Много позже, у костра, в момент долгожданной передышки, Лори объяснила ему, что Эйс имел в виду. Лори вообще любила объяснять: так, словно Стив был первоклашкой, с которой её оставили на вечер.       <i>Отрицание. Гнев. Торг. Депрессия. Принятие.</i>       Все попавшие к костру, в череду бесконечных смертей, переживали это. И не только здесь, но и в своих прежних жизнях тоже. Они мало о них трепались: рассказывали в основном о тех чудовищах, с которыми имели дело, изредка сыпали какими-то подробностями из жизни.       Лори, например, ненавидела Хэллоуин. Юи скучала по своему мотоциклу. Неа терпеть не могла, когда её сравнивали с кошкой. А Эйс любил поддевать людей, словно они были его противниками в покере. Он испытывал их, следил за глазами и руками, чем жутко нервировал Стива. Эйс походил на калифорнийскую стареющую кинозвезду. Стив не любил думать о Калифорнии в любом контексте. Иногда ему всё ещё снился сёрфинг.       Стив проходил пять стадий чёртова принятия слишком часто за последние несколько лет. Сначала — с расставанием. Хотя тот курс был почти экспрессом: где-то на стадии депрессии Стив со всего маху врезался в новый кризис, и отрицание пришлось перепрыгнуть за несколько невероятно жутких минут, когда из темноты дома Байерсов на них готовились ринуться монстры.       Ещё раз — когда родители в очередной раз укатили по своим невероятно важным делам, и Стив стал спать с включенным телевизором и битой у дивана. Билли Харгроув на этом фоне даже не стоил отдельных пяти стадий, хоть и чуть не лишил его лица под самое Рождество.       А потом он умудрился впустить монстра под свою кожу. (После Стив думал о том, что это был не единственный монстр в жизни Харгроува. Представлял, изменилось бы что-нибудь, если бы о другом монстре он с кем-нибудь поговорил... хотя с чего бы? Билли Харгроув не умел разговаривать по душам даже с самим собой. Девочке со сверхъестественными способностями буквально пришлось нырять в его разум, чтобы узнать хоть что-то). И после обрушившего торгового центра, фейерверков и криков Макс Стив снова встретился с колесом стадий принятия.       Стоило тогда ответить Эйсу, что Стив на стадии «депрессии». Ещё не вышел из предыдущего цикла, и потому всему остальному придётся подождать. Стив, кажется, ни секунды не потратил на отрицание: с ним и до того происходили довольно безумные вещи. Гнева тоже не было — его каким-то невообразимым образом умудрилась заменить надежда на лучший исход. Стив всё-таки оставил записку («Выкуси, Хендерсон!»), да и Нэнси наверняка заметила его явное отсутствие на месте встречи. Обмануть её он не мог, так что девушка бы забила тревогу. Если, конечно, сама не попала в переделку (о чём Стив старательно не думал). Торговаться было не с кем. А самому себе Стив напоминал только, что в Хокинсе не будут сидеть сложа руки, когда лучшая нянька в городе провалилась сквозь землю. На своих родителей он не особо надеялся. Могло статься, что они даже обрадовались такому повороту событий («А вот за такие мысли, Харрингтон, тебя бы стоило ещё разочек вздёрнуть на крюке. С особой жестокостью»). Депрессия? Что ж, мы и так примерно там и обретались.       Когда Стив встретил Эйса в следующий раз, — на пшеничном поле, застрявшем в вечных сумерках — тот ответил вопросом на вопрос. Эйс сверкнул белоснежной улыбкой и ответил «Угадай». И Стив засмеялся. Хищный оскал Эйса напомнил ему об очень мёртвом мальчике и нужно было срочно себя отвлечь. Смех был отличным способом. Даже несмотря на то, что по звуку его тут же нашли: Призрак выпрыгнул из воздуха и вцепился в него своими фантомными когтями. А Стив так привык к происходящему, что подумал только о том, что физика призрака заставила бы Дастина выть от восторга. Не то чтобы Стив хотел, чтобы хоть кто-нибудь из Банды в самом деле здесь оказался. Если это место было наказанием, — за его прошлое, за невнимательность или за равнодушие, неважно — то Стив с радостью понесёт его один.       Наверное, это можно было считать «принятием».       Умирать стало так же привычно, как просыпаться. И когда Стив это осознал, он даже не нашёл в себе сил испугаться.       Весь его мир сузился до блеска костра в темноте: он стремился к нему, как мотылёк к лампочке, зная, что обязательно опалит свои крылья. Возле пламени хотя бы были люди. И они тоже хотели разобраться в происходящем.       Не все, конечно. Некоторые, как и сам Стив, давно смирились и хватались теперь за любые остатки человечности, которые ещё не казались им полной бессмыслицей. Но большинство не теряло надежды, и вот это… это пугало Стива по-настоящему. Что говорило это о нём самом? Что он никудышный человек? Но он всё ещё размахивал своей битой, снимал с крюков товарищей (и старался не вслушиваться в звуки, которые издавало тело, когда он это проделывал) и отвлекал внимание на себя. Считалось ли это за надежду? Или это была просто привычка? Привычка стараться изо всех сил и всё равно умирать при первой же возможности.       В начале, ещё толком не разобравшись (и не встретив старика Билла, который пугал похлеще монстров, потому что скучал по войне и норовил ввязаться в драку с любым, кто встанет у него на пути), Стив действовал по правилам. Он чинил генераторы, прятался в траве, за углами, каталками, тележками и всем тем, что решила сегодня подарить им местность, и старался как можно скорее улизнуть в ворота. Потом он впервые попал на крюк. Ещё чуть позже впервые налетел на нож Аманды. Почувствовал, как меж лопаток входит топор Охотницы. Услышал леденящий душу крик… и больше не прятался. Стив делал то, что умел лучше всего: отвлекал внимание на себя и давал другим, людям поумнее себя, делать всё правильно.       И где-то между очередным пробившим лёгкое крюком — боль была настоящая, такая реальная, что Стив почти не сомневался в том, что заслужил её — и сном, из которого нельзя было выбраться, Харрингтон <i>привык.</i>       Стив не знал, сколько прошло времени. Сколько раз он умирал и возвращался в лес, к костру, чтобы бороться с чудовищами вновь и вновь — хотя бы не в одиночестве. Он не знал, как долго ещё протянет: иногда казалось, что легче просто сдаться и лечь прямо тут, в ближайшей канаве, но тело продолжало бегать, чинить генераторы и помогать остальным. Кажется, события в Хокинсе навсегда превратили его в того, кто никогда не пройдёт мимо. И тут, в лимбе из смертей, монстров и призрачной надежды, это было довольно полезной чертой.       Стив не знал, сколько раз чувствовал, как лезвия впиваются в его тело, как крюк задевает позвоночник и как стынет в жилах кровь, когда где-то совсем рядом раздаётся полный ужаса крик. И не знал, сколько ещё раз почувствует всё это вновь.       Но однажды, после особо кровавого забега по больнице наперегонки с Амандой, которая носила красный плащ, острый нож и свиную голову, Стив очнулся у костра, обвёл взглядом собравшихся и замер. Потому что из леса к огню вышла Нэнси Уиллер.