Часть 1
18 марта 2020 г., 19:11
Вечер нежно окутывает всё вокруг, плавно накрывает непроглядными шелками свет покачивающихся на сквозном ветру красных и белых фонарей. От завывающего ветра шевелятся длинные ленты, закреплённые на расшатанных, скрипучих крышах домов. Всё на первый взгляд движется, но в то же время неумолимо замерло. Как давно? День назад, два, быть может, чуть больше месяца или пары лет? В городе И не существует времени. Его давно, точно водную гладь, сковала тишина, гробовая и немного зловещая. Сюэ Ян сам создал эту тишину, своими руками уничтожив всех жителей. Порой ему кажется, что он здесь — царь и бог, что правит этой молчаливой и смиренной преисподней.
Сун Лань никогда не доходит дальше ворот похоронного дома — Сюэ Ян не позволяет. Даже сейчас он оборачивается, задумчиво наблюдая за спокойным и отстранённо-холодным лицом бывшего, уже поверженного врага. С первого взгляда, тот смотрит в ответ безо всяких эмоций, даже покорно, даже — столь странное сравнение — преданно. Всё именно так, если не смотреть в глаза. В них — вся ненависть. В них всё дело. Он оставляет того относительно живым, потому что в глазах, что принадлежат Сяо Синчэню, всё ещё плещется жизнь.
Ночью впервые за долгое время нарушается тишина. Сюэ Ян пробуждается от неглубокого сна, тут же хватаясь за меч.
— Слышал, даочжан? — обращается он в сторону возвышающегося посередине комнаты гроба, что сплошь и рядом увешан талисманами. — Может, к нам гости?
Говорить и не получать ответа, уже вошло в привычку.
Ему даже самую малость хочется, чтобы кто-то не слишком умный решил наведаться в похоронный дом — такого ещё не случалось, поэтому выпадет скромный шанс повеселиться.
Сюэ Ян обходит всё от и до, даже выглядывает за ворота, но источника шума так и не находит. Кажется, уже даже начало светать.
Ступив на порог, он застывает, ноги и руки внезапно сковывает льдом. Над гробом Сяо Синчэня кто-то стоит. Силуэт словно источает еле заметный свет, плечи порой вздрагивают, а если прислушаться — можно различить тихие-тихие всхлипы. Вернулась. Почему так запоздало, почему не сразу?
Сюэ Ян приходит в себя словно по щелчку пальцев.
— А ну пошла прочь! — чуть ли не рычит он от окатившей с ног до головы волны злости, рассекая мечом лишь воздух — оружием призрака не убить, и даже не задеть, увы. — Кому сказал — убирайся! Возвращайся туда, куда я тебя отправил! Или что, хочешь, чтобы я повторил?
Девочка выпрямляется, её лицо сейчас кажется твёрже камня, и холоднее, наверное, тоже. По щекам текут слёзы, много-много. Не будь А-Цин призраком, залила бы ими уже весь пол.
— Чего молчишь, — хмыкает Сюэ Ян, — что, языка нету? Ах, точно, кажется и правда нету.
Она всё молчит, всё смотрит на него своими странными глазами, она всегда так смотрела, только теперь ясно наверняка — она всё прекрасно видит. И видела всегда.
— Ох и как бы ты хотела, должно быть, высказать мне всё, что тогда не успела, да? Но, что поделать, — он опускается на пол поближе к деревянному гробу и потягивается. Внезапно взгляд Сюэ Яна из расслабленного наливается ядовитой злобой. — Не всем везёт. И тебе, маленькая лицемерная дрянь, не повезло.
А-Цин не только молчит, но и не двигается, совсем. Она похожа на призрачную статую, неживую, холодную и застывшую. Это порядком раздражает.
— Слушай, — недовольно тянет он, приоткрывая глаза, — если так хочешь действовать мне на нервы — то ради бога, только дай сначала доспать. Уже и так почти рассвело. И отойди подальше от гроба, — бросает он уже с неприкрытым отвращением, замахиваясь в её сторону Шуан Хуа, что по-прежнему зажат в ладони.
Девочка какое-то время смотрит на поблескивающий серебром меч, после чего её глаза расширяются от ненависти.
— Ублюдок! Я же говорила тебе, чтобы ты не лапал меч даочжана своими мерзкими ручищами! — она со всей силы заряжает ему бамбуковым шестом, с которым по-прежнему не расстаётся. Удар оказывается совсем не призрачным. Сюэ Ян даже несколько теряется от такого поворота событий и шипит, точно дикий зверь, отмахиваясь от её ударов. А-Цин продолжает низвергать свои самые отборные ругательства, которые с головой выдают её прежнюю уличную жизнь. — А ну отпусти! Отпусти, кому сказала! Иначе врежу по твоей дурной башке!
Сюэ Яну надоедает весь этот цирк, поэтому, спустя ещё пару перехваченных ладонью ударов, он направляет в призрак девочки небольшое количество энергии, просто отбрасывая ту в сторону, чтобы сбавляла пыл. Падая, А-Цин случайно задевает несколько талисманов.
— Дура неуклюжая, — зло бросает он, принимаясь вновь крепить слетевшие талисманы.
А-Цин больше не предпринимает попыток его ударить, и даже не подходит ближе, только — слышится за спиной — тихо всхлипывает.
— Уходи отсюда, — с обидой, застрявшей где-то в горле, говорит она, стоя уже возле двери. — Это не твой дом. Это был наш с даочжаном дом, а ты всё испортил.
***
Незаметно и несколько тоскливо наступает поздняя осень — начиная с этого периода отвратительное расположение города И неизменно даёт о себе знать. Ливнями, душными туманами, да и самой атмосферой — хотя какой атмосферы, по сути, можно ожидать от города мертвецов. Сюэ Ян усмехается себе под нос, что сам поспособствовал ужасному фэн-шую этого места. На деле, он даже несколько зол на себя из-за недальновидности — в порыве ярости он уничтожил всё население, так что теперь в поисках людей приходится забредать далеко от города И. Эксперименты с осколком печати бросать на полпути Сюэ Ян не собирается, так что приходится искать всякие пути для своих новых подопытных. — Почему ты его не убьёшь? — слышит он за своей спиной. А-Цин всегда появляется неожиданно, то ли, чтобы лишний раз повыводить его из себя, то ли, потому что будучи призраком тяжело сделать это иначе. Сюэ Ян приподнимает бровь, косясь на ту несколько удивлённо. — Ты предлагаешь мне убить его? — криво ухмыляется он. Взгляд А-Цин неотрывно направлен на высокую фигуру Сун Ланя, что прямо сейчас уничтожает все неудачные последствия экспериментов Сюэ Яна. — Да, — отвечает девочка так твёрдо, что её голос немного режет слух. — Смерть — это избавление. — Смерть — это ничто, — фыркает он ей в ответ. — И лишь наивные дурочки вроде тебя мнят, что это избавление от чего-то там. Она лишь молча поджимает тонкие губы, но ничего не отвечает. — Говоришь, смерть — избавление? — улыбаясь, не унимается Сюэ Ян. — Хорошо. Ты получила своё избавление? Тебе должно быть очень легко сейчас, м-м? — Я могла бы его получить. Но не захотела. — Что за чушь? Чего же ты тогда захотела в таком случае? — Вернуться, чтобы отомстить за даочжана, — мертвенным тоном произносит А-Цин. Теперь Сюэ Ян откровенно над ней смеётся, специально, или же потому что и правда смешно — трудно понять. — И как успехи? — он подпирает ладонями подбородок, вовсю рассматривая её отсвечивающее белёсым светом лицо. — Изгони меня, — серьёзно говорит она, — а иначе, в один день я убью тебя. А-Цин не шутит. Сюэ Ян и правда задумывается, почему не решил изгнать её раньше.***
Под утро он так проваливается в сон, что даже старая полуразваленная кровать кажется невероятно удобной. Лицо приятно щекочут солнечные лучи, проникающие в дом сквозь мелкие дыры, которые — как не заделывай — всё равно образуются вновь и вновь. Мысли как назло не желают собираться воедино, роясь в голове подобно стае назойливых мух. Сюэ Ян потягивается и внимательно вслушивается в равномерные удары деревянного шеста, после чего еле заметно усмехается. Дверь распахивается с протяжным скрипом, а лицо обдаёт свежий морозный воздух. Давно в городе И не было такой хорошей погоды. Он ненадолго застывает на пороге, смотря за тем, как А-Цин, теряясь в солнечных лучах, пытается делать вид, что тренируется. Её удары выглядят так жалко, что Сюэ Ян не сдерживает смеха. — Ты чего там смеёшься? — огрызается девочка, отрываясь от своего занятия. — Смотрю на твои потуги, — бросает он, складывая руки на груди и прислоняясь к дверному проёму. — Продолжай-продолжай. Девочка фыркает и, словно больше не замечая его, продолжает свои тщетные махания палкой. — Уже поздновато, — констатирует Сюэ Ян, смотря на солнце, что почти нависло в зените. — Почему даочжан ещё не вернулся с ночной охоты? Проходит какое-то время, прежде чем выражение его лица медленно и кардинально меняется. Он уходит обратно в дом, с еле заметным облегчением, что А-Цин, кажется, ничего не услышала. И не видит, как девочка медленно опускает шест и оборачивается в сторону его исчезнувшего силуэта.***
Время истлевает почти так же, как угольки в потрескивающей и опаляющей теплом жаровне. А-Цин тянет к той тонкие руки — делает вид, что чувствует тепло, или просто забылась и правда хочет что-то почувствовать. Разницы особой нет — Сюэ Ян научился игнорировать девчонку, хотя и случаются дни, когда он сцепляется с той то ли от скуки, то ли по старой привычке. От привычек вообще сложно отучаться. — Что, замёрзла? — язвительно спрашивает он, на что девочка не сразу вскидывает голову — по белёсому взгляду вообще ничего не понятно. То ли злится, то ли и правда задумалась. — Нет, — бросает она с сочащейся иронией, — у меня таких проблем не возникает. А вот на твоём месте я бы поберегла здоровье. Ты ж не молодеешь — того и гляди отхватишь себе лихорадку, да испустишь дух возле даочжанова гроба, — А-Цин затихает, после чего склоняется ближе. Теперь в глазах уж точно злость — сомнений нет. — Как бы ты к нему не жался — точно уж не согреешься. Сюэ Ян думает, что будь та живой — просто сломал бы ей шею, но призраку он лишь лучезарно улыбается в ответ. Он знает, что та всегда жутко злится, когда не может вывести его из себя. А пытается она регулярно, хоть и отчего-то меньше прежнего. — Не носи белый, — спустя минуты тишины роняет А-Цин в грузную темноту, поглотившую бы их обоих, если бы не мерцающие в жаровне угли. — Да? Это почему же, Слепышка? — голос девочки стал угрюмо-спокойным, а вот Сюэ Яна — наоборот — сочится злостью. — Я уже не слепышка — я мёртвая, — говорит она так, словно обсуждает повседневные дела. — Мог бы уже сменить дурацкое прозвище, а то сам уже с него не смеёшься. А белый всё же не носи. Ты в нём уродливей обычного, а ещё оскверняешь этим даочжана. Сюэ Ян смеётся с издёвкой. — Оскверняю? — растягивает он губы. — Да я только начал, Слепышка, то ли ещё будет. Хочешь расскажу, куда я наведывался, что аж заставил тебя скучать? Ответа он и не ждёт, поэтому сразу начинает с лучезарной улыбкой своё повествование. О путешествии под личиной Сяо Синчэня, о Чан Пине, да и вообще о всех плодах и прелестях такого маскарада. — Видела бы ты их лица, когда благородный даочжан Сяо Синчэнь — яркая луна, ласковый ветерок — берёт и отрезает им языки один за другим, а потом заваривает те в чайнике и заставляет выпить! Во умора, честное слово! — смеётся он искренне, а по щекам А-Цин текут слёзы. Одна за другой. С чего бы? Разве не весело, разве не смешно? Она же всегда любила посмеяться. — Ну, ты не реви, не надо, — пародирует он заботливый тон, — вот сделаю я из твоего обожаемого даочжана лютого мертвеца — тогда и заживём. Как раньше, А-Цин! Разве не этого ты хотела? Он, по сути, знает, что не этого, но не собирается лгать себе в такой очевидности — ему до безумия приятно смотреть на то, как та захлёбывается в слезах. Ничего, пусть льёт свои слёзы хоть после смерти. Сюэ Ян думает, что А-Цин это заслужила за всё, что сделала, за всё, что сломала в тот день. Если бы только она не стала распускать свой язык, если бы… Девочка тем временем перестаёт плакать, и смотрит на него как-то иначе, так, что становится самую малость не по себе. — Так ты убил того человека так ужасно, — начинает она отстранённо, хотя понимания в её голосе больше, чем в мыслях Сюэ Яна. — Почему? — Почему? — хмыкает он. — Мне и правда стоит объяснять тебе, почему я кого-то убиваю, глупая Слепышка? — Обычно ты убиваешь потому, что ты кусок дерьма, вот почему, — отвечает она, впрочем, безрадостно. — Но не этого человека. — Да что ты прикопалась? — Сюэ Ян подтягивает жаровню ближе, всё равно А-Цин с той толку нет никакого, а тем временем заметно холодает. — Я давно хотел прикончить этого выродка — вот и прикончил наконец. Да ещё и здорово повеселился со всем этим маскарадом, — кивнул он в сторону Шуан Хуа, как и всегда лежащего под рукой. — Вечно ты портишь всё веселье. А-Цин поднимается, вернее — словно взмывает на ноги. Её движения порой так разнятся с человеческими, а порой — наоборот слишком им подобны. — А разве тебе весело? — спрашивает она и тут же исчезает. Она редко исчезает, обычно — просто уходит, а теперь вот решила сделать это так картинно. Впрочем, это и правда отчасти действует. Сюэ Ян ещё долго и странно смотрит туда, где только что стояла А-Цин, ничего не говоря и даже не двигаясь.***
Талисманы вскоре облепляют не только гроб, но и всю комнату, на полу — выведенные кровью символы, стёртые, написанные вновь и снова стёртые чьей-то рукой. Кажется, уже можно начинать вести счёт ритуалам, заклинаниям и прочему, что оказалось полной бессмыслицей. Однако Сюэ Ян продолжает упорно гнуть свою линию — упорно чертить кровью символы, упорно нашёптывать заклинания, упорно отправляться на поиски тех чуть ли не по всей Поднебесной. — Эй, дурень, — А-Цин шлёпает по скрипучему полу надоедливо и докучающе. И как только материальности хватает на все эти фокусы? — Лопай давай, а то умрешь здесь от голода, будешь тут валяться и смрад испускать. Под боком и правда стоит чарка с едой, о которой он позабыл ещё с самого утра. — Ты же запахов не чувствуешь, — Сюэ Ян закатывает глаза, — иди прочь, или, что, думаешь, у меня не выйдет тебя изгнать? — Выйдет, не выйдет — какая разница, — фыркает девочка, с размаху падая на кровать. — Эй ты, пошла к черту с моей кровати, — он запускает в её сторону чарку с едой, но та, как и полагается, полетает сквозь А-Цин. — Ну и придурок, — она заливается смехом. — Что жрать-то теперь будешь? — Уж как-нибудь без тебя решу, — зло бросает Сюэ Ян, уходя прочь из комнаты. И правда, стоит прогнать ее дух ко всем чертям, а еще лучше — и вовсе уничтожить.***
Лето приходит внезапно, и даже ночью теперь едва ли можно скрыться от неустанной жары. На крыльце тихо, безветренно, и стрекочут цикады. — Не спится? — спрашивает А-Цин, когда Сюэ Ян опускается на ступеньки. — Мне вот тоже не спится, — с глухой иронией подмечает она. — Мне всегда не спится. Стрекочущее насекомое, кажется, подбирается совсем близко. Хочется найти и раздавить, чтобы заткнулось. — У тебя синяки под глазами в-о-от такущие, — она разводит руки. — Ага, — только и отвечает он, не имея ни малейшего желания вступать в привычную перепалку. Кто бы знал, что даже Сюэ Ян от них, оказывается, может устать. Или не от них, а просто устать. — Знаешь, какой сегодня день? — спрашивает девочка оживлённо. — Дерьмовый? — вскидывает тот бровь. — Сам ты такой, — возмущённо цокает А-Цин, — а сегодня Дуань-у! Сюэ Ян ложится на спину и скрещивает на груди руки. — Я безмерно рад это слышать, Слепышка, — с откровенным скептицизмом протягивает он. — Ты что, подсчёт дней ведёшь, сидя в этой глуши? — Делать мне больше нечего! — по-детски злится та. — Лето же наступило! А вот там фейерверки были, — она указывает куда-то в темноту, в крошечную брешь между сплошных гор, что окружили город И. Минуты тянутся одна за другой, становясь эфемерно-вязкими, душащими, хватающими за горло. — Мы тоже его как-то праздновали, — глухо шепчет А-Цин, опустив голову на колени. — Весь дом украсили, так красиво было, всё в цветах! — Красиво? Да вы с даочжаном нарвали какие-то будылья засохшие и ещё так гордо развешивали их тут, — он смеётся. — А ты корявые цзунцзы налепил! Они разваливались прямо в руках! — Считай, мы квиты, — отмахивается Сюэ Ян, хотя с его губ по-прежнему не сходит улыбка. — Квиты, — кивает с улыбкой А-Цин. А потом улыбка медленно сходит с её губ, тускнеет. Она звучно выдыхает и опускает голову на колени, прячет лицо. — Как же хорошо мы жили, — слышится глухой голос. — Как я скучаю. Ты сам скучаешь… тогда скажи, — она поднимает голову, — зачем ты так поступил?***
Мешочек с душой в ладонях источает еле заметный свет, хотя, если смотреть долго, тот словно разгорается все ярче и ярче. Когда обманчивое зрение подводит и кажется, что что-то и впрямь изменилось, Сюэ Ян неверяще подносит тот ближе, боясь лишний раз вдохнуть и выдохнуть. Свет мерцает мерно, спокойно и холодно. — Сяо Синчэнь? — тихо выдыхает он одними губами, глаза расширяются и бешено, неотрывно гипнотизируют мешочек-ловушку для духов. Свет тускнеет, разносится слабый порыв ветра, что встрепывает волосы и приносит на своих крыльях запахи каких-то пряных, летних трав. Ветер стихает, а света больше нет. Так бывало и раньше, но этот раз запоминается как-то особенно. Словно всё было по-другому. И эта ночь становится для Сюэ Яна какой-то новой точкой невозврата. Теперь едва ли есть день, вечер или ночь, когда его глаза не искрятся, не горят безумной, маниакальной одержимостью. Попыток становится больше, от развешенных талисманов не остаётся пустого места, от хаотичных символов и знаков — некуда ступить. День за днём, день за днём. Кажется, снова наступает осень, хотя до времён года в городе И обычно никому нет никакого дела. Нет и сейчас, ни до листьев, шуршащих золотом под ногами, ни до зябкого ветра, опустошающего умирающий, уходящий в холодное забвение мир. — А ты упорный, — подмечает как-то А-Цин без злобы и даже без издёвки. Или её давно не было, или Сюэ Ян так увлёкся, что даже не замечал присутствие той, которое, к удивлению, перестало быть отягощающим. — Ну, а то, — фыркает он в ответ, — не было ещё лютого мертвеца, который не поднимался бы по моей команде так долго. Я это так не оставлю. Говорить, что попытки сделать из даочжана живого мертвеца он оставил где-то в далёком прошлом и даже сжёг все необходимые для этого талисманы, ему как-то не хочется. — Слушай-ка, Слепышка, — он отрывается от дел, смотря на А-Цин с язвительной, но тем не менее беззлобной усмешкой, — а ты разве не собиралась меня прикончить? — Собиралась, — кивает та. — Ну так, и что? Или твой план так хитёр, что никак не придёт в действие? — И вовсе он не хитёр, — пожимает девочка плечами, — я думала, что перережу тебе горло во сне. Знаешь, несмотря на то, что я бесплотный призрак — если накоплю побольше энергии — смогу отделать тебя так, что мало не покажется. — Это я понял ещё в первый день твоего появления, — Сюэ Ян потягивается. — Ну так, а с убийством-то что? Убивать-то меня собираешься, или как? Ты ж всё кичилась тем, как накажешь меня за мои ужасные деяния, — голос сквозит откровенным скептицизмом. А-Цин только качает головой. — Не собираюсь, — роняет она нехотя. — Это ещё почему? — он вскидывает бровь — ему и правда любопытны её мотивы. — Что толку мне тебя наказывать? Ты сам себя уже наказал, дурень, — шепчет она себе под нос, но Сюэ Ян всё равно успевает расслышать. Должна прийти злость, но той почему-то всё нет и нет. — Что ты там бормочешь? Мне напомнить тебе о твоём наказании? — Каком таком наказании? — фыркает девочка, скрещивая на груди руки. — Если бы ты, мелкая дрянь, тогда ничего не рассказала даочжану, то ничего бы этого не было, — лицо всё-таки искажается запоздалой злобой. — И сама бы призраком, глядишь, не стала. А-Цин долго не отвечает, её лицо становится задумчивым. Наверное, где-то глубоко-глубоко внутри она и правда допускает это. Хоть она и выглядит по-прежнему маленькой девочкой, мыслить за эти годы стала, кажется, как-то иначе. — Я хотя бы умерла, вот и стала призраком, — негромко оповещает она результат своих раздумий. — А ты что? Ты вроде как ещё не помер, но мало чем отличаешься от меня. Приковал себя к этому городу, как давно: сам-то помнишь? Ты — такой же призрак, как и все здесь. — Хочешь, чтобы я ушёл отсюда? Ну уж не дождёшься, Слепышка! Тебе же назло и останусь. А-Цин только фыркает в ответ.***
— Дай мне уйти, — серьезно говорит она в один из вечеров. — Говоришь так, словно я тебя держу тут, — цинично, как и всегда в их недолгих беседах, бросает Сюэ Ян. — Ну, не тупи ты так, — А-Цин замахивается рукой и несильно бьёт его по лбу — прикосновение выходит материальным. Он шипит, отмахиваясь от ее ладони. — Ты где заклинательству своему учился, в переулке каком-то? — Ты сейчас унизила великий орден, чтобы ты знала. — Да чхать я хотела на ваши ордена, — машет ладонью девочка. — Вообще ума не приложу, на кой ты им сдался. Они что, весь сброд у себя собирают что ли? Вот ведь не знала, куда податься! — Тебя бы и конюшни драить не взяли, — духовных сил всё меньше и меньше, а силы на перепалки с А-Цин словно не иссякают. — Им не нужны мелкие бездарные лгуньи, что только и могут махать своим шестом, да красть чужие кошельки. — А большие бездарные засранцы вроде тебя, что, нужны? — Как видишь, — растягивает он губы в улыбке. Проходит минута-две, и А-Цин обращается к нему вновь, и вновь с полным серьёзности лицом. — Ну так что? — Что ты от меня хочешь? — спрашивает Сюэ Ян с лёгким раздражением. Он оглядывает свои руки — те все в крови после последней попытки провести ещё один ритуал, где как раз требовалось использовать кровь. Ритуал, как и ожидалось, не сработал, а вот обескровил его нешуточно. — Дай мне уйти отсюда. Если убивать тебя я уже не собираюсь, то зачем мне оставаться? — Да иди ты куда угодно, — он закатывает глаза, — сдалась ты мне, Слепышка, честное слово! — Может, и не сдалась, но ты меня зачем-то тут держишь, — обиженно бросает та. — Держу? Ну да, конечно, — Сюэ Ян посмеивается. — Да я живу ради тебя, чего уж там! — Знаешь, почему призраки не могут уйти? Потому что что-то или кто-то никак не может их отпустить. — Ну вот и думай, что тебя тут держит, а мне больше не смей забивать голову этой чушью. — Я и думала, — категорично заявляет А-Цин. — И поняла, что нет ничего, что бы заставляло меня хотеть остаться в городе И.***
Кажется, близится конец, но Сюэ Ян не из тех, кто в этом признается. Себе, остальным — не столь важно. Пахнет породнившейся кровью, сыростью и жасмином. Глупая Слепышка копила силы, чтобы в итоге нарвать цветов и выложить те в гроб даочжана. Он поначалу хотел было выкинуть те к чертям, но в итоге оставил. Не в страхе ранить чувства А-Цин, конечно же, а просто потому, что белые цветы жасмина идеально подходили под цвет бескровной кожи Сяо Синчэня, словно и выросли специально для того, чтобы оказаться здесь. Для последнего заклинания нужно не так уж и много, особенно по сравнению с тем, на какие изощрения приходилось порой идти до этого. Он впервые расстаётся с мешочком-ловушкой для духов, опуская тот на грудь даочжана, а сам отходит, очерчивая символы. — Может, в этот раз получится, — слышит он за спиной, но пропускает это мимо ушей. Сюэ Ян знает, что А-Цин всё это время где-то поблизости, всегда застывает в ожидании, всегда надеется, наверное, не меньше него самого. Вот и сейчас, стоит, прижавшись к дверному проёму. После выходки с цветами — она выглядит совершенно призрачно, энергии ей, должно быть, ещё копить и копить. Ритуал проходит как и всегда — бессмысленно. Даже воззвание к какому-то древнему божеству — кто бы знал, что он вообще до такого дойдёт — ничего не даёт. Только отнимает последние силы, а тех и так уходит чересчур уж много. Кажется, кровь идёт носом. Сюэ Ян хватает первую попавшуюся свечу на железной подставке и со злостью отшвыривает ту к стене. К счастью, пламя успевает затухнуть в воздухе, иначе пожара было бы не миновать. Он шипит какие-то проклятия, что поглощает душная полутьма. Беспомощная злоба душит сильнее, чем душила бы сомкнутая на горле лапа лютого мертвеца. Сюэ Ян кашляет кровью и не скупится на отборные ругательства. Опять провал. Ветер врывается сюда нежданно, беспардонно сдувая талисманы со своих мест, играя с пламенем свечей. Из-за шумящей в ушах крови, он не сразу слышит какой-то посторонний, слабый звук. А когда слышит, то замирает с содроганием. Выбившиеся волосы неприятно падают на глаза и губы, но двигаться Сюэ Ян всё же не решается. Секунда-две-три, и в тишине звучит чьё-то дыхание. Когда белая ладонь ложится на бортик деревянного гроба, сердце подскакивает и отдаётся в горле глухими ударами. Он было срывается с места, как вдруг застывает, сжимая уже протянутые вперёд ладони в кулаки. Тем временем Сяо Синчэнь садится, одной ладонью всё ещё придерживаясь за бортик, а вторую не отнимая от головы. Сюэ Ян несколько раз сильно моргает. Тот не выглядит ни лютым мертвецом, ни призраком, ни кем-то ещё — просто человеком. — Кто здесь? Голос звучит совершенно растеряно, по всей очевидности, мысли Сяо Синчэня никак не собираются воедино. Сюэ Ян снова тянет ладонь, как вдруг тот касается шрама на своей шее, проводит по нему тонкими пальцами. И с его лица тут же спадает весь морок непонимания и растерянности. Он вспомнил — сомнений нет. И ответом служит чистая, белая ткань на глазах, что окрашивается кровью, капли её стекают по щекам. Сюэ Ян молчит и, кажется, даже старается не дышать, лишь бы не выдать своего присутствия. Он медленно и беззвучно отворачивается. Первая мысль — просто уйти, оставить город И, да и всё. Последующая — что все эти старания были не для этого, чтобы взять и уйти. — Друг мой, — слышатся слова, звенящие подобно чистому, летнему ручейку, — это ты? Земля уходит из-под ног, и самое время падать, как вдруг плеча касается лёгкая ладонь. Она — всё, что осталось от реальности. — Даочжан! — голос срывается, Сюэ Ян хватает Сяо Синчэня за протянутую ладонь и крепко, так, что перехватывает собственное дыхание, обхватывает его обеими руками. Мир вокруг, кажется, рушится или горит, или и то и другое. Пусть горит и пусть рушится. Плевать. И даже плевать — того ли друга звал даочжан, и звал ли вообще — или просто почудилось. Но дрожащие ладони обнимают Сюэ Яна в ответ, хоть и невесомо, но отчего-то очень крепко. — Кажется, мне приснился сон, — тихо говорит Сяо Синчэнь, — ужасный сон. Сюэ Ян без конца тараторит что-то в ответ, но сам не слышит этих слов. Кажется, говорит, что это пройдёт, ведь сны — нереальны. Призрачный силуэт грустно улыбающейся А-Цин возле двери медленно тускнеет, пока не исчезает окончательно, не оставляя за собой ни мерцания, ни шороха. Его нет ни во дворе, ни за воротами, на безлюдных улочках города И. Его просто нет. Порой в голову закрадываются странные мысли: его, быть может, не было никогда? А если был и исчез, значит ли это, что она и правда познала избавление, которым так отчаянно когда-то грезила?
