strange love.

***

— ты ведь меня любишь? любишь ведь, правда?       голос тсукасы звонкий, но до мурашек завораживающий. бархатистый, переливающийся, словно горстка разноцветных блестящих бусинок. будто бы таких, как те, что часто дети прячут в стареньких шкатулках и заталкивают в укромные уголки. он приятный, легкий и естественный, лишь с долькой детской наигранности. хотя, почему же сразу наигранности, он ведь так и не повзрослел. забавно, даже ряд белых зубов никак не покидают два молочных клычка сверху, что сейчас небрежно выпирают и заметно выделяются., но ему нравится, они ведь не мешают и миленько смотрятся. правда, кое-кто снова занудствует и говорит, что надо вырывать, чтобы потом не болели, но зачем его слушать? тсукаса лучше знает, как должно быть.       пальцы касаются чужих щёк, игриво обводят скулы и опускаются до челюсти. дорожкой сходят к чуть заострённому подбородку, после резко обхватывая шею., а вот руки, вопреки сладкому голосу, у него холодные. мертвенно бледные, с выпирающими костяшками и мозолистыми подушечками. жуткие и настораживающие. так и передергивает, только снова со спины ледяные ладошки коснутся оголенной кожи., но это ведь не отбивает его обаяния, только прибавляет таинственного шарма. верно? — аманэ хороший мальчик, но почему-то опять не хочет со мной разговаривать. — с неясной ноткой разочарования, опуская золотистый взгляд, томным шепотом протягивает младший юги.       тсукаса не без своих заскоков. нет, у него нет странных пристрастий, нет зависимостей или склонностей. он просто любит. любит своего старшего братика, любит искренне и души в нем не чает. правда, любит немного неправильно. обычно братики и сестрички целуются в щёчку, а близняшки с уложенными чёрными волосами нежно кусают губы и неумело сплетают языки. обычно братики и сестрички обнимаются и гладят друг друга по голове, но мальчики из академии камомэ до хруста косточек к прижимаются и зарываются руками в волосы, по привычке царапая кожу головы.       только тсукаса может потянуть за его запястья, силой и объятиями затащив подсобку. может грубо прижать стене, после завалив на пол и усевшись на бёдрах. может жадно и смазано впиться к кожу, оставляя расцветать багряные синяки засосов. может нетерпеливо, но аккуратно расстёгивать чёрные пуговицы рубашки. может спустить стянутые кожаным ремнём брюки и залезть в чужое нижнее белье. может, он может все. придумать садистскую пытку и часами сдавливать кожу аманэ плетёными веревками, связать руки изолентой и примотать к батарее, кусаться и обжигать горячими поцелуями. аманэ ведь тоже любит поиграть, просто не показывает этого. правда?       младший юги задевает кончиками пальцев головку, аккуратно обводит, после лениво и медленно опускаясь к основанию. мучительно и неторопливо надрачивает ему, не отрывая взгляд от процесса. братик ведь все равно не против, он никогда не брыкается. хотя очень хочет. у аманэ кровь насыщенная. такая яркая-яркая, но никак не отдающая мрачным. с таким заметным металлическим привкусом, лишь оказывается на языке. интересно вышло, что у тсукасы все в точности до наоборот? в венах ведь бежит блеклая, почти бордовая и в некотором густая жидкость. кажется, что безвкусная и жгущая кожу. помнится, аманэ сболтнул, что чем-то напоминает разгоряченный воск.       он так дрожит, что-то неразборчиво бормочет, сжимая в тонких пальцах край рубашки. жмурится, чуть слышно всхлипывая. по правде прекрасный вид, дороже самых известных полотен лувра. он так настойчиво толкается, упирается и хнычет. он снова просит прекратить, но тсукаса ведь знает, что его лживый братик просто врет. лживого братика нужно наказать. он так мило краснеет, когда шаловливые ручки младшего юги снова лезут к самому сокровенному. роняет слезы, когда в его садистскую голову снова приходят жуткие идеи, которые он испытывает на самом близком.

он ведь сам сказал, что всегда будет на его стороне. хоть аманэ и непослушный мальчик, но он не врет о таких вещах. он никогда его не бросит.

— мх… тсукаса… тсукаса, стой, хватит…! я б…больше не могу, хватит, успокойся! тсукаса… тсукаса, ты меня слышишь…?! — ослабшие руки упираются в пол. ногтями цепляются на досточки, чуть ли не впиваясь в дерево. щеки неприятно обволакивают высохшие слезы, что ещё минуту или две назад ручьём текли из потухших желтых глаз. так больно, больно и холодно. уже нет сил кричать. — потерпи, ещё немножко, скоро утихнет. ты ведь сделаешь это для меня, братик? — он так понимающе, так по-доброму щебечет. он знает, что сказать, знает, какую скривить улыбку, чтобы его постоянная жертва успокоилась и перестала дергаться. он ведь его любит и знает, как будет лучше. — п…пожалуйста… я уже. — аманэ срывает голос. хрипло вскрикивает, дернувшись и рывками глотая воздух. хнычет, об плечо стирая слезы, неразборчиво шепчет, но больше не шевелится. он ведь не сделает ему больно, он никогда не сделает. он обещал его любить и никогда не нарушит обещание. это ведь дороже всего?       тсукаса вежливо целует свои же метки. аккуратно промывает, после смачивая перекисью через желтоватую марлю. дует, когда старший морщится, ласково успокаивает, медленно и нежно касаясь щёк. перематывает свежими бинтами, туго затягивая повязки, все не отводя взгляд от чужих глаз. он запомнил, что только он начнёт жмурится, то нужно прекращать тянуть. ни раньше, ни позже. все свои проделки нужно тщательно прятать, нельзя же заставлять его страдать. прятать нужно и не только свои, так будет даже лучше.

у него на щеке новая царапина. опять об телескоп, да? аманэ ты себя совсем не бережёшь!

— все, готово.~! — мальчик ворошит его волосы и целует. прижимается к руке и снова что-то в своей манере мурлычет. — можно вопрос? — конечно~!       юноша выдерживает паузу. звучно выдыхает и отводит взгляд. закусывает губы и только снова возвращается к мысли. — ты простишь меня? — я всегда прощаю своего старшего братика, я ведь его люблю! ~       он лучезарно улыбается. он никогда не спрашивает зачем и почему, он всегда прощает. аманэ только в очередной раз вздрагивает и сглатывает. он изо дня в день спрашивает одно и тоже, изо дня в день повторяет эту незамысловатую фразу и всегда получает одинаковый ответ. тсукаса все равно уже знает, что тот хочет.       дрожит и как всегда томно выдыхает, отворачиваясь от младшего. вырывает руку, бросив что-то из рядя «устал» и «ухожу спать». торопливо шагает по лестнице, запирается в их общей комнате и валится на футон. тсукаса все равно зайдёт, куда захочет, хоть чем ты баррикадируйся. это ведь тсукаса, что-что, а защелку он точно победит. он упорный и упрямый, вот этого у него так точно не отнимать. — прости меня… прости меня, прости, прости! прости в последний раз… прости…       аманэ отбрасывает кухонный нож. он такой грязный. так страшно, так больно и так хочется кричать. он не хотел так быстро, он не подумал, он ведь… он специально. он поздно жалеет, он поздно хнычет и трясется. надо было раньше, надо было бояться, пока тсукаса юги был живой. рукавом вытирает слезы и быстро отползает. кусает губы, прижав к груди помятую фуражку. поднимается на ноги и убегает, прячется в ванной и глотает слезы. зажимает рот рукой и обхватывает колени. нервно смотрит на свои руки, снова вздрагивает и опять повторяет.

« прости меня. »

      он опять не слышит, как за спиной отдаётся знакомый задорный голосок. он бьется в истерике и не слышит, что его уже простили. он опять не замечает, что его ещё давно прочитали как открытую книгу. он опять не замечает, что тсукаса его все ещё любит и прощает за все. тсукаса ведь самый близкий, тсукаса никогда не держит зла.

у него просто немного странная любовь.

***

« нашёл!.. ого, какой у тебя знакомый ножик~! защищаешь им эту девчушку. хотя им же меня и зарезал? как давно это было… ты ведь меня ещё не забыл, а-ма-нэ~? эй, аманэ? ты разве не рад встрече со мной~? »

      тсукаса все такой же ласковый, но такой же холодный. все также блестит желтыми глазёнками и склоняет к плечу голову, в совет манере улыбаясь. так и бегут мурашки от его вида. аманэ уже нечего бояться, но он боится. до дрожи боится тсукасы. до дрожи в коленях боится того, кого убил своими руками. боится бледной кожи, боится узких зрачков и густых волос. боится смотреть на своё отражение, которое тянет игривую улыбку и как и раньше любит.

в аманэ уже нечего любить, но он любит. аманэ уже мертв, но тсукасу это не волнует, он ведь просто до сих пор любит.

      секунда, две, три, десять. минута, вторая. словно часы. его уже нет, но аманэ страшно. так колется в груди. тянет и ноет. так жжёт щеку. он ведь ее коснулся, да? зрачки желтых глаз как всегда по-кошачьи сужены. забавно., а казалось, просто везло их замечать только такими. еще в этой форме… помнится, он однажды ее стянул и по итогу целый день проходил в чужой парадной. это было много-много лет назад, но аманэ все ещё не забыл. потом они вместе ее стирали, ведь тсукаса успел облиться чем-то в тот же день.       аманэ опять дрожит, сжимая в вспотевших ладонях нож. кухонный нож. чистый от крови, но в памяти все такой же багряно-красный. все также окроплённый горячим алым и лежащий в полуметре от мертвого юги. так и должно было быть, так и должно было быть…

аманэ знал, что он делает. аманэ виноват только поэтому. аманэ готовился и не признался. аманэ виноват.

— ханако-кун… это человек… которого ты убил?       что-то мерзко трещит внутри. как хлопчатая ткань, из которой покроена рубашка, спрятанная под чёрным гакураном. хочется кричать и биться головой об стену, хочется спрятаться и забыться. он ведь виноват, но никто не должен знать об этом. от того аманэ не должно было ничего остаться, тот аманэ умер и остался только ханако-кун, который исполняет желания живых за символическую плату. никто другой, только эта дрянная улыбчивая кукла, наименованая благородным седьмым.

« прости меня… »

      яширо не услышит, верно? точно также, как ее не слушает ханако. он только немо шевелит губами, произнося одно и тоже, как цепко заученное.

ведь так и есть.

***

      аманэ не без своих заскоков. нет, у него нет странных пристрастий, нет зависимостей или склонностей. хотя погодите, это ведь гнусная ложь.

аманэ всем сердцем зависим от своего младшего брата.