Забыть всё

Николай трёт свои красные глаза, чувствуя, как боль в горле вызывает очередной приступ кашля, что эхом раздаётся в большом полупустом кабинете. Императору бы открыть окна, впустить в комнату свежий воздух, только вот лекарь строго-настрого запретил это. Хоть сейчас и конец марта, но на улице ещё пахнет морозом и снегом. Перед глазами всё плывёт и Романов закрывает их на несколько секунд, стараясь сосредоточиться на документе, что он сейчас держит в руках. Следствие уже вот почти три месяца длится, а он уже, честно говоря, с ума сходит. Ему тяжело морально, а теперь ещё и физически, потому что эта треклятая простуда подкосила его в один момент. Но обязательства никто не отменял, поэтому он практически заставляет себя собраться. Он должен это сделать. — Ваше Величество, — тихо обращается Бенкендорф к Николаю, заходя в его светлый кабинет. Романов отрывается от текста, что пытается прочитать уже десять минут, смотрит на своего друга. А Александр Христофорович только кланяется, ближе подходит, хмурится слабо, продолжает: — Николай Павлович, может всё-таки отменить сегодняшние встречи..? Вам отдых нужен. — Я в полном порядке, — хрипло отзывается Николай, улыбается натянуто, а после вновь кашляет, закрыв при этом рот кулаком. Глаза слезятся, и он трёт их белым платком, вновь поднимая взгляд на военачальника. — Что у нас сегодня по плану, Александр Христофорович? Бенкендорф только вздыхает тяжело и открывает тёмную папку, что держал в своих руках, зачитывая: — В десять вас ждут в Сенате с докладом о продвижении дела по заключенным. Без четверти час состоится заседание в министерстве Внутренних дел. После обеда у вас личная встреча с Михаилом Михайловичем Сперанским, а ближе к восьми на допрос прибудет... Павел Пестель. Николай, услышав это имя, дёргается еле заметно, вновь кашляет, сжимая документы в руках, чуть дёргает головой, волосы непослушные убирая с глаз. Он понимает, что в обычный будничный день, когда он здоров и полон сил, дел было бы у него намного больше. Но сегодня, по настоянию Арендта, императору пришлось сократить свой рабочий день, увеличить количество часов для отдыха. В конечном итоге от этого будет зависеть его здоровье. И, честно говоря, Николай Фёдорович настаивал на том, чтобы отменить и все беседы с осуждёнными, приостановить следствие на время. Потому что это отнимает слишком много сил и Романов может свалиться посреди ночного допроса без сознания. Но Николай наотрез отказался от этой идеи. Потому что это единственная его возможность увидеть Павла. Николай не понимает, отчего такая тяга к Пестелю, которая проснулась в нём где-то месяц назад, когда они однажды вместо того, чтобы разговаривать о планах Союза Спасения, просто говорили по душам. Говорили о любимых писателях, о политике как незаинтересованные в этом люди, о погоде на худой конец. Тогда, в феврале, жуткая метель гуляла по широким улицам. Поэтому иногда они замолкали и просто слушали её вой, ежась от ветра, что сквозил из щелей. Именно в тот момент Николай чувствовал себя не императором самой могущественной державы мира, а обычным человеком, которому не чужды эмоции. Романов понял, что они могли бы подружиться. Может быть, между ними могло возникнуть что-то большее. Только вот оба понимают, что это невозможно. Они стоят по разные стороны баррикад. И, наверное, он чувствует обиду. На этот мир, на сложившиеся обстоятельства, на своего уже покойного брата. И, конечно же, на самого себя. Или, высказаться точнее, в первую очередь на самого себя. Однако когда Николай понимает, что тот вечер может вновь повториться, то силы в нём сами собой растут. Ему становится лучше и даже кажется, что простуда отступает. И он с лёгкостью едет на заседания в Сенат и Министерство. Только вот этот обманчивый прилив сил заканчивается ухудшением состояния. Николай чувствует себя просто отвратительно, температура поднимается и его почти в горячке привозят в императорский дворец. — Сегодня вы больше не поднимитесь с этой постели, — тихо говорит Арендт Николаю, после того, как удалось сбить температуру. Он сидит рядом с ним, записывая что-то в своём дневнике. — И даже не думайте вставать. Я подговорю ваших караульных, они уложат вас обратно. Николай слабо усмехается, хрипло отвечая на это: — У меня ещё две встречи сегодня... Я не могу их отменить. — Полно, Николай Павлович, — отзывается Александра Фёдоровна, стоящая возле окна. Она поворачивается к мужу, смотря на него совершенно грустными и печальными глазами. — Вы же меня без ножа режете. — Будьте спокойны, Александра Фёдоровна, — мужчина слабо улыбается, вновь кашляет и приподнимается, принимая полусидячее положение. — Я приму их здесь.

***

Павел выдыхает как-то обречённо, когда понимает, что они едут дольше, чем положено. Его глаза закрыты, но за все эти месяцы он уже заучил время поездки до места допроса. А сейчас оно увеличилось практически вдвое. И, конечно же, первая мысль, что посещает его голову — это то, что его везут на расстрел. Или чтобы повесить. Да, он говорил, что готов встретить смерть с высоко поднятой головой. Но когда она оказывается ближе, чем хотелось, то страх медленно душит всю уверенность. Однако когда повозка останавливается, Пестель чувствует суету рядом с собой, понимает, что людей здесь много. А после, когда оказывается внутри здания, слышит, как стучат каблуки собственных сапог по полу. Он понимает, что здесь его ждёт не смерть. Потому что он уверен в том, что его не привезли бы для расстрела в императорский дворец. Неяркий свет свечей слепит после тёмной ткани. Он выдыхает, осматривается и понимает, что находится перед большими дверьми какой-то комнаты. С него снимают кандалы и дают немного воды. Павел скользит быстрым взглядом по всем присутствующим, видит их опасливые взгляды и усмехается слабо. Даже после трёх месяцев они боятся. Кто тут ещё победитель?.. — Прошу вас, — тихо говорит ему мужчина средних лет, подходя ближе. Павел голову в его сторону поворачивает, понимает, что он далеко не военный. — Не нужно громкой речи, и сведите всё беспокойство к минимуму. Государь болен, ему нужен покой. — Будьте покойны, — отвечает Пестель, скалится в своей привычной ухмылке. — Я не потревожу здоровье императора. Арендт выдыхает и стучит в двери. И когда они открываются, Павел входит в покои государя, кланяясь ему, не поднимая взгляда. Хотя по сильному запаху трав он понимает, что дело и правда дрянь. — Господа, вы можете быть свободны, — хрипло разрушает тишину Николай, обращаясь к своим караульным, что привели Пестеля. Офицеры переглядываются, но не смеют перечить императору, уходят, закрывают за собой двери, оставляя их наедине. И только теперь Павел поднимает серьёзный взгляд на Романова. Николай в свете свечей выглядит до безумия бледным и хрупким. Он не в своей форме, лишь в рубахе, что расстёгнута и чуть оголяет ключицы. Павел видит, как кожа в этих местах блестит от пота. А глаза, что обычно смотрят серьёзно и холодно, сейчас с трудом вообще поднимаются. — Присаживайся, — вновь говорит Романов, указывая на небольшое кресло рядом со столом, сам за бумаги берётся, щурится, пытаясь прочесть записи, что были сделаны на последнем допросе. — Напомни, Павел Иванович, на чём мы остановились? — На обсуждении переворота на смотрах, — без особого энтузиазма отвечает Пестель, выдыхает шумно. Каждый такой допрос выжигает внутри него большую дыру. Раньше всё это было тайной их союза, а теперь приходится рассказывать. Отчасти он чувствует себя провинившимся ребёнком, который вот-вот нагоняй от отца получит за враньё. — Ах да, — Николай усмехается слабо и откладывает листы в сторону, трёт переносицу, чуть одеяло натягивает. — Мы говорили о том, как вы хотели застрелить моего брата, верно? — Николай Павлович, — зовёт Пестель, поднимая взгляд на императора, что кажется ещё более больным под таким углом, — в тот момент это был один из вариантов. Я не призываю оправдывать меня, но и раскаяния от меня тоже не ждите. Вы бы тоже так думали, будь на нашем месте. — Но я не был... На вашем месте. И поэтому... Николай не может договорить фразу из-за приступа кашля. Он пару раз пытается продолжить, но кашель только усиливается. И ему приходится зажать рот рукой, чтобы половина дворца сейчас сюда не сбежалась. Ему не хотелось нарушать эту хрупкую интимную атмосферу беседы. Павел же, наблюдая за этим несколько минут, поднимается на ноги и, сделав пару шагов, подходит до стола, что стоит возле окна, воды наливает из графина в стакан. А после подходит к кровати императора, протягивает ему воду, приговаривая: — Пейте небольшими глотками. Это поможет. Николай смотрит на него снизу вверх пару мгновений, а после, выдохнув, берёт стакан в руки, делает всё, как сказал Павел. И это, правда, помогает. Приступ отступает, позволяя вновь нормально дышать. Но теперь он предпочитает молчать, лишь кивает в знак благодарности. А Пестель улыбается и бросает взгляд на прикроватную тумбу, на которой лежит томик Вольтера. И теперь Павел не удерживается и почти нагло берёт его в руки, улыбается, разглядывая книгу, приговаривая: — Одно из первых изданий..? — Это бабкина книга. Решил перечитать, — спокойно отвечает Николай. Но потом чуть удивлённо вскидывает брови, спрашивая: — Вы читали Вольтера? — Конечно, — удивлённо отзывается Павел, присаживается на край кровати, листает чуть пожелтевшие страницы. А после, приподняв голову, шепчет: — Люди пользуются умом лишь для того, чтобы оправдать свои несправедливости, и языком лишь для того, чтобы скрывать свои мысли. Николай усмехается горько и тихо отвечает: — Вполне злободневно. Между ними повисает пауза. Пестель утыкается взглядом в книгу, а Романов только глаза прикрывая, чувствуя странную... правильность. Как будто, так и должно быть. Как будто он не император, а Павел — не человек, желающий ему смерти. Всё так, как будто они просто давние приятели, что молчат в компании друг друга. И Николай не может сказать, что ему это не нравится. И чтобы продлить этот момент, он просит хриплым голосом: — Почитаете мне, Павел Иванович? Пестель только губы поджимает, склоняет голову, открывая книгу там, где лежит закладка. И ведь правда читает, иногда давая собственный комментарий мыслям философа. А Романов только усмехается им, сползая всё ниже, пока окончательно не валится на подушки. Ему нравится слушать Павла. Его голос чуть хрипок, он читает так вдумчиво, забавно хмуря брови. Николай теперь по-настоящему чувствует, как болезнь слабо, но даёт трещину. Как минимум, головная боль начинает отступать. — Жалко, что вы не можете мне читать каждый вечер, — уже почти через сон отзывается Николай, смотря на Павла через полуприкрытые веки. — Почему же, Ваше Величество? — Потому что я "Ваше Величество", а вы желавший убить меня Павел Пестель. Головная боль, одним словом. Пестель только усмехается и опускает глаза обратно в книгу, вновь тихо зачитывая текст. И через пару минут в тишине комнаты слышится тихое сопение Романова. Павел выдыхает тихо и закрывает книгу, откладывает её обратно на тумбу, осматривается. И мысль о том, что он может исполнить свой глупый план, резко возвращается в голову. Он прекрасно знает, что здесь есть оружие. Знает, что один выстрел может закончить всю их начатую историю. Прекрасно понимает, что жизнь его в тот же момент кончится. Но эта мысль исчезает так же быстро, как и появилась не из-за этого. А из-за того, что наедине сейчас они просто Николай Романов и Павел Пестель, которые друг перед другом никак не провинились. Поэтому Павел поднимается на ноги, понимая, что не имеет права тревожить покой императора. Но перед уходом он всё же наклоняется, тихо шепча: — Скоро я перестану быть вашей головной болью, Николай Павлович. И не удержавшись, целует его в горячий лоб, надеясь, что это успокоит сон императора. Несколько шагов и Пестель оказывается возле двери, стучит, показывая, что допрос окончен. А в голове лишь мысль о том, что всё верно. Всё так и должно быть.