Если бы ты жил вечно?

Он давно уяснил, что людям для признания в любви не нужно ничего, кроме рта. Для них это простые слова, которые вылетают как поток, ничего не значащий и никому не нужный. Он мог множество раз возмутиться, мог уйти из этого места, да мог даже просто впасть в спячку, лишь не слышать всего этого бреда, что так неудачно свалился на его голову ровно в период перерождения и принятия новой формы. Но он все равно оставался здесь и никуда не уходил. Такие как он живут долго, очень долго, каждый раз перерождаясь, принимая одну форму за другой и глядя на меняющийся мир своими собственными глазами. Он видел, как был побежден Наполеон, как мучил евреев Гитлер, как случилась революция в России и как люди кончали жизнь самоубийством из-за кризиса в Америке. Было много хороших моментов и плохих, были люди, которые приходили и уходили из его жизни, в то время как его ноги продолжали идти по этой дороге времени. Его путешествию мог позавидовать каждый, но только знающий мог сказать, что он устал. К двухтысячному году своей жизни он понял, насколько он устал. Уже не хотелось встречать новых людей, заводить новые знакомства, он даже пробовал покончить жизнь самоубийством, но после своего прыжка с двадцатого этажа собственного небоскреба проснулся на рассвете из-за слепящего глаза солнца. Он все также лежал на земле, все в том же уже совершенно неопрятном костюме, с той же жизнью, в том же времени и с тем же диким желанием отдохнуть.

***

Свою корпорацию он открыл на заре двадцатого века и буквально тащил ее через все года, протолкнув в главные конкуренты бизнеса в двадцать первом и полностью укоренив свое влияние лишь ближе к двадцать второму. Легко было жить в такой кутерьме, потому что у тебя была цель, к которой ты стремишься, а в тени этой цели все жизненные проблемы, даже твой нескончаемый срок существования, как-то уходят на второй план. Работников в свою компанию директор отбирал лично, консультируя и проверяя каждого, отшивая всех, кто не подходил из-за любой мелочи, а таких было достаточно. Ему не нужны были те, кто живет с поблажками для себя. Он искал в людях огонь, искал в этих существах желание. И находил, но таких, опять же, было не столь уж много, чтобы свободно раскидывать хотя бы минимально подходящих кандидатов. И для таких личностей, а также опоздавших на основное собеседование, существовал дополнительный день и аналогично — дополнительный шанс стать частью прибыльного бизнеса и заиметь хорошее место с отличной зарплатой и неплохими перспективами. Он всегда присутствовал на таких собеседованиях, даже если и поручал основную работу по найму своим сотрудникам. «По блату» и «через знакомых» он не принимал никого, а по итогу такого «обмана» обычно выбрасывались вон и «наниматель», и «нанимаемый». У него были принципы и лишь благодаря им удавалось находиться на вершине «пищевой цепочки». В эту субботу он снова присутствовал на собеседовании. Сидел в небольшом кресле в тени, заранее позаботившись о том, чтобы его не было видно никому. Сотрудники не знали о его присутствии, собственно, как и потенциальные будущие работники. Около сорока лиц уже прошло «по доске» выбора на места, а принято было только пятеро. Он видел, как подзадолбались его сотрудники, уже изрядно уставшие задавать одни и те же вопросы и пытаться застать человека врасплох. Это было одним из важных условий собеседования — критическая ситуация всегда покажет, кто таков есть данный человек на самом деле. И тут…словно наступила какая-то пауза. Все разом стихли, прекратился некий гул за стенкой, где сидели будущие сотрудники и потенциальные кандидаты, и дверь тихонько, почти бесшумно открылась, впуская внутрь невысокого мужчину, почти парня, если описывать его более правдоподобно. Худая нескладность делала его больше похожим на только вошедшего в переходный возраст подростка, а не статного мужчину лет под тридцать. На нем была белая рубашка, заправленная в черные брюки, поверх — иссиня-черная жилетка и галстук-веревка, с крошечным камушком бирюзового цвета, такие сейчас были достаточно популярны в современных моды. На ногах буквально-таки сверкали черные, начищенные до блеска, туфли, а на локте правой руки висел аккуратно сложенный черный плащ. В легкой темноте комнаты он не смог подробно разглядеть вошедшего мужчину, лишь приметил издалека короткие, чуть вьющиеся, каштановые волосы и приятные очертания лица. Глаза были почти черные, но, отчего-то ему казалось, что это лишь игра света и тени. На самом деле, они совершенно другие. Вошедший гость легкой и грациозной походкой направился к столу и сел прямо напротив принимающего собеседования. И он увидел, как сотруднику вдруг резко стало тяжело, неуютно, неприятно. Вроде бы и был спокоен пару мгновений назад, холодно отшивая неподходящих кандидатов и задавая жесткие и четкие вопросы, а сейчас…как будто разом все силы из него украли, всю уверенность как рукой сняло. Уверенный в себе мужчина вдруг…испугался. Он сидел в тени, завороженно глядя на настоящее представление, разворачивающееся перед ним и в какой-то момент, вдруг четко понял. Это ОН. Сотрудники были буквально выведены вон из помещения, всех кандидатов и все собеседования перенесли на другие дни, а дверь кабинета была заперта на ключ. Он не верил своим глазам, что наконец-то встретил ЕГО. Такого просто быть не может. Столько лет пришлось ему прожить на этом свете, чтобы встретить его в каком-то отдаленном городке Америки на собеседовании в собственную компанию. От данного факта просто хотелось чуть ли не рыдать и смеяться одновременно. Он обошел весь мир, обходил все тропки, заглянул во все закоулки, проверил все потаенные норы, и нашел его именно здесь и именно сейчас. Точнее, это его нашли. — Я не за тем ехал сюда практически с другого конца города по пробкам, чтобы смотреть на тебя плачущего, — вдруг неожиданно нарушил тишину приятный бархатистый голос, от которого по всей его спине поползли мурашки. Он готов был слушать этот голос вечно, как меломан — музыку. Это была личная его мелодия, созданная по индивидуальному заказу и никому больше не принадлежащая, ни тогда, ни сейчас. Он только его. И на этом точка. — Я бы прибил тебя за такие слова, но слишком долго времени искал, чтобы вот так вот в раз избавиться, — все же не выдержал он, повернув голову в сторону и пытаясь спрятать текущие из глаз слезы. — Хотя, может в рамочке и на стене ты смотрелся бы куда привлекательнее. — Вижу, ты никак не изменился. — Как будто от тебя можно ждать глобальных обновлений. — Гребаный сукин сын. Никто из них не знает, кто не выдержал напряжение первым. Единственное, что осталось у них в памяти перед настоящим сумасшествием — это горячие губы и сильные руки. Он вжал брюнета в стену, краем сознания жалея, что рядом нет кровати. Было бы в разы удобнее нагибать этого ублюдка. Стонали оба чуть ли не в унисон, на ходу срывая друг с друга одежду и не переставая ласкать чужое тело, пытаясь сорвать с губ новые стоны. Перчатки, шляпа, плащ, рубашка — все полетело на пол, оставляя их обоих полностью обнаженными друг перед другом, но не было и капли стеснения, а лишь полноценное ощущение правильности и нескончаемой любви, что теплилась в груди и росла с каждой секундой. Оба не заметили, как подобрались к столу. Все бумаги, договора, папки, ручки — все было скинуто на пол и забыта на ближайшие несколько часов. Он прижал шатена к прямой поверхности стола и, продолжая целовать, начал пальцами ласкать его везде, задевая соски, проводя подушечками по коже, легко касаясь нежной головки вставшего члена. Он стонал прямо сквозь поцелуй, вцепившись в рыжие волосы и не желая отпускать ни на секунду. Слюна стала отличной смазкой, потому что ничего путного под рукой не оказалось. Шатен стонал, переходя чуть ли не на крик, когда что-то большое резко вошло в его тела, сразу взяв сильный и резкий темп. Он тоже стонал, крепко вцепившись в чужие плечи и буквально насаживая на себя стройное крепкое тело. Они забыли, кто они есть и кем были до этого, полностью отдаваясь всему процессу и нескончаемому потоку сильной и независимой похоти.

***

Чуя открыл глаза, слегка потянулся, разминая слегка затекшие от лежания в одной позе мышцы, и повернул голову. Дазай лежал рядом с ним, ровно дыша и чему-то улыбаясь во сне. Половина его тела была закрыта белым одеялом, являя глазу лишь грудь с темно-бордовыми сосками, плоский живот, с еле видными в темноте кубиками пресс и острые ключицы, что уже успели покрыться красными пятнами и несильным заигрывающих покусываний Чуи. Накахара хмыкнул и прижал к себе Осаму ближе, грея уже успевшего замерзнуть под легким ветерком, дующим из окна, любовника. Он искал его более двух тысяч лет, живя в нескончаемом потоке времени и ни на минуту не останавливая свой путь. Он не умел сдаваться. Никогда. И метка, горящая огнем на коже, греющая его все эти года, была его настоящей путевой звездой. Дазай жив. И он его найдет.