Песня для зельевара

Он прошел бы мимо, но что-то в тембре голоса уличного певца его зацепило. Какая-то особенная, щемящая беззащитность и… чистота. Так не поют на улицах. Так не бывает. Но — было. Он порылся в карманах, нашел пару фунтов и уже был готов их бросить в лежащую возле ног шляпу — старую, видавшую виды, но явно когда-то принадлежащую щеголю, как певец начал новую песню, и его рука замерла. Он весь замер. В воздухе неподвижно зависла привычная лондонская морось, время растянулось, как резиновое, и в нем завязло все — люди, мысли, звуки и он, Северус Снейп. В моей душе запечатлен портрет одной прекрасной дамы… Певец смотрел ему прямо в глаза, словно доставал каждое последующее слово с самого дна его забытой души. Для него он спел «в твоей душе запечатлен», и Снейп просто кивнул. Запечатлен. Да. Значит, и душа есть. Ну конечно, а как же иначе? Ее глаза в другие дни обращены… О, да. Когда-то от этого было безумно больно, но вот он поет, невзрачный, щуплый, из тех, кто остается вечным мальчишкой, и боли почему-то нет. Там хорошо, там лишних нет… И его там нет тоже. Он лишний там. И это… правильно? и страх не властен над умами… Северус едва вздрогнул, невольно схватившись за левое предплечье. Продолжая перебирать струны, певец взглянул искоса. Мол, что же ты? Тебе же сказали: не властен. Все. Нет его, нет. Успокойся. и все давно уже друг другом прощены… Отчего такое чувство, что где-то в глубине последняя стена рушится? Очень важная стена! Почему перед ним — не ее лицо? Почему-то вылезла удивленная физиономия Блэка, падающего в Арку, нелепо машущего руками, так и не верящего — до самого конца. Улыбающийся — искренне! — и кивающий ему — точно ему! — Джеймс, и только потом — она, ее улыбка. Скупая, почти незаметная. Прощальная и прощающая. И стены больше нет. Нигде. Только небо. Как же его много. Но почему-то ни облегчения, ни радости. Тишина. Ах, это просто певец сделал паузу. Еще покуда в честь нее высокий хор звучит хвалебно… Это хорошо, это правильно. Так и должно быть. Но как это — «покуда»? Что-то внутри замирает, как перед прыжком. Как же дальше, дальше-то как? и музыканты все в парадных пиджаках… А как иначе, не могут же они оскорблять Ее память небрежной одеждой… Вот снова эти нелепые гриффиндорцы… Поттер в новом сюртуке, который почему-то ему мал, надувает щеки, пытаясь заставить звучать трубу… смешной. Блэк совершенно самозабвенно водит смычком по струнам виолончели. Кто бы мог подумать? И Люпин с виноватым видом, но явно со знанием дела кладет пальцы на клавиатуру. Подступают другие знакомые лица, те, кого уже давно нет, и вот — дирижер… Высокая, худая и прямая как палка спина, затянутая в черный сюртук. Неужели это… я? но с каждой нотой, боже мой, иная музыка целебней… И иные лица. Повзрослевший Поттер, то есть Гарри. Джинни Поттер, Лавгуд, Драко, Нарцисса, Люциус, Гиппократ… Джемма. У нее точно такой же взгляд, как у Лили, и совершенно неважно, что глаза ее совсем другого цвета. Цвета темного-темного меда. и дирижер… Дирижер поворачивается, его волосы моментально белеют, прямо на глазах отрастает знакомая борода, но все равно Северус оказывается совершенно не готов к тому, чтобы встретиться лицом к лицу с Дамблдором, который… ломает палочку в руках… Его палочку. Черный граб. Волос единорога, тринадцать с четвертью дюймов… — За что?! — шепчет он директору, потому что голос внезапно отказывает. Нежные руки гладят его по голове, щекам… До боли знакомые, до боли далекие, но… нет, не больно. Почему, мама?! — Так нужно, Северус. Просто поверь. Так нужно. А теперь отдыхай… Певец замолк, словно это была вся песня. Или все, что нужно было услышать Северусу. — Кто ты? — он не узнает своего голоса. — Петер, — улыбается певец, внезапно становясь статным и… нечеловечески красивым? Нет, скорей уж просто нечеловеческим. И в руках у него оказывается вовсе не привычная для городских улиц гитара, а… лютня? А потом произносит еще раз свое имя и какое-то славянское слово, которое Северус потом ни за что не вспомнит, даже думосбор не поможет. — Почему? — Потому что у меня больше ничего для тебя нет, волшебник… — Это я должен тебе… — Ты и так дал мне достаточно. И вообще… Это даже не я придумал. — Это — достаточно? — Снейп кривит рот, потому что в бумажках нельзя измерить то, что только что было, — нельзя их даже рядом положить, это, кажется, просто глупо как-то. Неправильно. Даже если мерить галлеонами — золотом. Но вот ветер колыхнул фунтовую бумажку за уголок, словно примериваясь, и она задрожала — от страха или от желания… полетать? — Да пусть лежат, — сказал Петер. — А ты и правда, отдохни уже. Хватит. Ты больше никому не должен. Кроме себя. И из глаз его на Северуса смотрит ясное небо — высокое, с перезвоном колоколов, с летящими птицами… * * * — Мужчина, вам плохо? Позвать врача? Может быть, присядете? Чьи-то руки с двух сторон берут его за плечи, ведут к столикам уличного кафе. Он автоматически переставляет ноги, с трудом, но добирается и тяжело опускается в небольшое пластиковое кресло. Лица перед ним расплываются, и он откидывается на спинку, стараясь дышать размеренно. — У вас есть с собой лекарство? — Сердце прихватило? Постепенно с глаз словно спадает странная пелена. Эти магглы кажутся такими знакомыми… Ба, да они похожи на его лаборантов, видимо, тоже семейная пара, разве что немного ростом и цветом волос отличаются. Странным образом это дает ему точку равновесия. — Ничего, — он успокаивающе машет рукой, — все хорошо. Голова немного закружилась. — Да вы же были белый как… как… — Ничего страшного, — он пытается улыбнуться, — анемия у меня с детства. Это пройдет. Просто немного… перетрудился. Идите, со мной все в порядке. Но перед ним ставят бокал с глинтвейном — горячим, темно-красным, пряным. — Благодарю вас, я расплачусь. Мужчина и женщина отходят на пару шагов и о чем-то тихо переговариваются. Он делает глоток, и жидкость обжигает едва ли не душу, но словно смывает оттуда все лишнее, как будто удаляет накипь с лабораторного котла. Потрясающее ощущение. Его помощники уже ушли, и он, пользуясь удобным местом и тем, что сюда никто не смотрит, вытягивает ноги и с наслаждением продолжает пить, смакуя каждый глоток, словно впервые в жизни. Когда напиток заканчивается, он достает бумажник и подзывает официанта. — Милейший, — Северус неожиданно сам для себя останавливает юношу, когда тот, отсчитав ему сдачу, собирается уйти. — Рецептик этого чудесного напитка не подскажете? Радостная и смущенная улыбка в ответ: — Это рецепт отца, — славянский акцент слегка режет ухо, но Снейпу становится все интереснее. А парень наклоняется поближе и шепчет: — Только не выдавайте меня. Бехеровка. Снейп поднимает бровь. Слово ему совершенно незнакомо! — Это чешский ликер. С липовым цветом, его отец любит больше всего, — заговорщически шепчет тот и снова улыбается. — Но вы же никому не скажете? — Нет, конечно, — губы сами растягиваются в ответной улыбке. — Благодарю. Морось, которая то ли дождь, то ли туман, наконец закончилась, воздух чист и свеж, как ему и полагается после дождя, а вдали, в перспективе улочки, куда он вышел, светится закат — мягкими золотисто-желтыми красками, а сизые остатки туч только подчеркивают их тепло. … На углу, где стоял лютнист, трое музыкантов играют блюз. Гитара, флейта, маракасы. Неожиданно. Он проходит мимо, а музыка остается внутри, и с каждым звуком, боже мой, она действительно становится целебней. С каждым шагом. И все равно, в какую сторону он сделан. А на небе, почти очистившемся от грязных клочьев облаков, загорается первая звезда.