Potions

Чонгук славится своим регулярным попаданием в неприятности. Это может быть чем-то серьёзным, как заклятие забвения в прошлом семестре, или результат собственной глупости и неловкости — навернуться на неподвижной каменной лестнице или запнуться о свою же ногу и пролить приготовленное зелье прямиком на профессора Снейпа. Выдержки последнего хватило, поэтому Слизерин в тот злополучный вечер не лишился ни единого очка. Зато Хосок им тогда так гордился, ведь, по его словам, гриффиндорская суть, наконец, дала о себе знать. Чон бы и сам хотел прекратить быть таким удачливым на сбор всех напастей, да и хёнов бы своих заодно поберёг — Сокджин вечно жалуется на приобретенную по вине второкурсника седину, которую Чонгук ни разу не замечал, как бы внимательно не присматривался к светлой шевелюре. Но с Кимом спорить — себе дороже, так что Гук часто-часто кивает и клятвенно обещает больше так не делать, умасливая сбитого с толку Джина очаровательно милым «хён». Чон совсем не дурак: видит, как хёны теряются и напрочь забывают о ругани, когда он, засунув прежде свою гордыню и упрямство подальше, прикидывается маленьким и беспомощным ребёнком. Правда, страдает от этого не только чувство собственного достоинства, но и мягкие вьющиеся волосы слизеринца, которые тот наотрез отказывается подстригать, ведь тёмные локоны надёжно скрывают кончики краснеющих от смущения ушей. Хёны, несмотря на активно оказываемое сопротивление, с маниакальным желанием в глазах тянут руки к его шелковистым кудряшкам и получают в ответ недовольное шипение или обиженно надутые губы. Чонгук едва не упускает нужный момент для добавления настойки полыни из-за своей задумчивости — на поверхности тщательно перемешиваемого зелья уже давно клубится слабый пар. Гук сверяется с учебником «Расширенный курс зельеварения» 6 курса, который младший позаимствовал — нагло стащил — из сундука Юнги. Чон даже удивился, что Мин не использовал какое-нибудь мудрёное заклинание для защиты своих личных вещей. Лишь позже дошло: никто в здравом уме не будет воровать у гениального слизеринца, для коего отравить смельчака, как для Чонгука снитч словить — пустяковое дело. Видимо, один Гук такой отбитый. Но он ведь из благородных побуждений, чтобы удивить хёна невероятными способностями и доказать свою зрелость. Учебник — вещь незначительная, если проигнорировать тот факт, что в нём записано несколько сложных рецептов, малейшая ошибка изготовления по которым приведёт к смертельному исходу выпившего полученное зелье. Напиток живой смерти. Именно за него и взялся второкурсник, только начавший постигать тонкую науку зельеварения. Чонгук, закончив с измельчением корня асфоделя, пытается разобрать написанные мелким отвратительным почерком — Чимин обычно с тихим смешком комментирует, что так же ужасно пишут магловские врачи — аналог целителей Святого Мунго — каракули прямо поверх напечатанного текста. Гук не уверен, сколько раз должен помешать зелье по часовой стрелке, ибо уродливая клякса закрывает собой нужную цифру. Корень отправляется в котёл ловким движением руки, как только зелье начинает пузыриться. Чонгук наугад мешает своё варево, добавляет нашинкованный корень валерианы и, не дожидаясь изменения цвета, бросает в булькающую жижу лепесток златоцветника. Ему остается лишь перемешать семь раз против и один раз по часовой стрелке. Чон этого сделать не успевает. Юнги частенько называет его юным дарованием и невероятно талантливым зельеваром, пророчит — история умалчивает, что Мин прорицания ненавидит и весьма взаимно, — великое будущее в любимой им науке и обещает передать все свои знания подрастающему достойному приемнику. Что ж, наверное, больше не будет. Тёмное зелье вместо светло-сиреневого и впоследствии розового цвета принимает пурпурный окрас и, крупно пузырясь, неконтролируемо выбрасывается из котла.

Пять

Сокджин слабо помнит, как добрался до закрытой для свободного посещения студентов лаборатории. Кажется, он здорово испугал своим видом первокурсников львиного факультета, промчался сквозь Кровавого Барона, наверняка обидевшегося за подобное пренебрежение своей персоной, столкнулся с профессором Стебель и одним взглядом разогнал стайку слизеринцев, внимание которых привлек громкий грохот за дверью той самой лаборатории и… Мерлин, помоги, плач ребёнка? Сокджин знал, чувствовал знакомое беспокойство и игнорировал его до тех пор, пока не заметил за ужином отсутствие одной неспокойной кудрявой головушки, нехотя вверенной старостой Гриффиндора Джину, с того самого момента отвечающего за ребёнка своей, несомненно, ценной жизнью, под защиту. Ким даже не понял, почему ноги принесли его именно сюда, однако с местоположением явно не прогадал. Волшебство или материнский инстинкт — называйте, как пожелаете. — Чонгук, мантикора тебя раздери, ты… Джин забывает все заготовленные и заученные за полтора года ругательства о чужом — семейном — безрассудстве и шиле в заднице, когда видит покрасневшие пухлые щёчки, по которым малыш — это вовсе не уменьшительно-ласкательное обращение — ладошками растирает слёзы, и широко распахнутые в испуге глазки, полные той самой солёной влаги. Его нижняя губа трогательно подрагивает в напоминании, что ребёнок, сидящий на каменном полу в окружении огромной для него одежды и неопределённой красной жижи, в любое мгновение может разрыдаться вновь. Ким, бессильно привалившись к закрывшейся за ним двери, мысленно проклинает первое сентября прошлого учебного года, когда многоуважаемая — бесполезная — шляпа отправила потомственного гриффиндорца под его, Сокджина, ответственность в серпентарий. А теперь вот, пожалуйста. Не узнать Чонгука — невозможно: тот же шрамик на левой щёчке, крупные передние зубки, делающие Чона похожим на кролика, и маленькая родинка под нижней губой, которую ребёнок поджимает, очевидно, в попытках сдержать хныканье. Джину и с взрослым Чонгуком было нелегко: сначала тот был тихим и забитым мальчишкой, позже стал огрызаться, спорить и «Ты мне не указ. Я делаю, что хочу». После случая с заклятием забвения у младшего, конечно, спеси поубавилось — Чонгук превратился в образцового подопечного, не приносившего старосте никаких проблем. И Сокджин позволил себе расслабиться. Видимо, чересчур, ведь Чон прошлого урока явно не усвоил. И без того редкие всхлипы затихают окончательно. Чонгук, вытирая о ткань маленькие ладошки, покрытые зельем, — Ким надеется, что это варево не причинит малышу никакого вреда, — рассматривает его с детским любопытством и — о, Мерлин, почему это так прекрасно? — застенчиво улыбается. Если так пойдёт и дальше, то Сокджин этот день не переживет: его сердце попросту остановится. — Ты узнаешь меня, Гукки? — ребёнок мотает головой, из-за чего кудряшки на его голове очаровательно подпрыгивают. — Хорошо, Гукки, знаешь, сколько тебе лет? — Чонгук вытягивает вперёд короткую ручонку и показывает ровно пять пухленьких пальчиков. Отлично. Джину срочно нужен целитель для проверки своего здоровья и специалист по зельям, способный определить, в какую передрягу на сей раз попал любимый подопечный. Последний, к счастью, имеется под рукой, поэтому Сокджин призывает патронуса и отправляет его с сообщением для Юнги. — Змейка! — взвизгивает ребёнок, а у Сокджина ноги от страха подкашиваются — он совсем забыл предупредить маленького Чонгука, который, судя по светящимся от восторга глазкам, нисколько не испугался подобной формы защитника и волшебства в целом. И Ким решается: отталкивается от двери и, медленно приближаясь к ребёнку, поднимает на него палочку. — Гукки, не бойся, ладно? Хён не причинит тебе вреда, — младший с умным видом, явно кому-то подражая, кивает и обрадовано хлопает в ладоши, когда вокруг него начинает клубиться чужая магия — Джин убирает с малыша остатки зелья, с облегчением подмечает, что на его бледной коже отсутствуют видимые повреждения, и подгоняет под нужный размер огромную для Чонгука одежду прямо на нём. Гук же, не замечая изменений, с открытым ртом следит за плавными движениями палочки и довольно хихикает, когда Сокджин, подступившись достаточно близко, легонько щёлкает его по носику. Какой же… доверчивый. — Что опять натворил этот несносный мальчишка?! — хлопок двери, закрывшейся за Мином с диким грохотом, немного заглушает необычайную громкость его хриплого голоса. Юнги, не дойдя до старосты пары шагов, застывает, как от парализующего заклятия, — на него таращатся огромные, полные ужаса и слёз — Ким вымученно стонет — глаза ребёнка. Установившуюся тишину в лаборатории разрезает всхлип. Так Сокджин узнает, что пятилетний Чонгук — самый настоящий плакса.

Семь

Юнги мелко дрожит из-за холодного ветра и запахивает мантию, жалея, что не может укутаться в неё целиком. Чонгук бы сейчас отпустил шутку насчёт его низкого роста и хрупкой комплекции, если бы не представлял из себя гиперактивный сгусток энергии, которому, по словам самого младшего, исполнилось семь лет. Семь. Мин до сих пор пребывает в смятении — стоит ли ему гордиться одарённостью подопечного или необходимо выбить из него всю дурь, когда действие зелья сойдёт на нет? Если пятилетний Чонгук, оставленный на попечение слизеринцу Сокджином, был донельзя испуганным и плаксивым, но хотя бы позволял Юнги анализировать сваренную второкурсником красную жижу, то семилетний Чон проявил себя нетерпеливым, неугомонным и требовательным мальчишкой. Мин сдался после четвёртого разбитого младшим филиала, позволил вытащить себя из замка на припорошённое снегом поле для квиддича и, потакая просящему взгляду, призвал с помощью простенького «акцио» метлу последней модели, что принадлежала самому Чонгуку. Наблюдая за возбуждённым ребёнком, Юнги признает свою слабость перед его очарованием. Даже злость за кражу учебника с множеством рецептов опасных зелий без боя отпустила, стоило Мину услышать неуверенное и пропитанное страхом «хён». Слизеринец забывает и о собственном злорадстве над щуплым и невысоким для своего возраста мальчишкой, когда тот взволнованно задирает голову при обращении к старшему или крепко сжимает в своей маленькой ладошке пару чужих пальцев из-за невозможности обхватить больше. А ещё буквально позволяет Мину утопать в этих прелестных улыбках — губы второкурсника чаще растягивались в презрительных и насмешливых ухмылках. — Хён, научи меня, — канючит ребёнок, отвлекая Мина от взывания к всевышним силам с искренней мольбой оставить Чонгука маленьким и невинным созданием навсегда. Слизеринец с кряхтением присаживается перед мальчиком на корточки и, указав длинным пальцем на свою покрасневшую от холода щёку, созерцает восхитительную реакцию: Чон смущается, отводит ставший застенчивым взгляд и шмыгает носиком. Наверняка простудится на таком ветре и заболеет, а Сокджин с Хосоком Юнги потом четвертуют — Мин обязательно подумает об этом позже, а пока: — Гукки, поцелуй, иначе хён учить тебя не… Конец предложения — грязного шантажа наивного ребёнка — тонет в удивленном выдохе, потому что Мин чувствует тёплые влажные губы на обозначенном ранее месте и слышит звонкий звук поцелуя. На затворках сознания проскакивает мысль: если Чонгук будет помнить всё с ним произошедшее, то метнёт в Юнги третье непростительное заклятие раньше, чем тот успеет придумать оправдание своей внезапной прихоти. Просто… обладать властью над язвительным и острым на язык Чоном необычно. Это опьяняет сильнее огневиски, коего за всё своё недолгое существование старший перепробовал предостаточно. — Вытяни руку над метлой, крольчонок, — Гукки морщится, явно недовольный новым прозвищем, однако спорить с хёном не решается и покорно выполняет все указания, пока Юнги с усердием вспоминает свой первый и последний в жизни урок полётов, — так, теперь чётко и с выражением произнеси «вверх». Слизеринец без должного удивления наблюдает за послушно взмывшей после команды ребёнка метлой, древко которой тут же крепко сжимается маленькой ладошкой. Юнги, вообще-то, не фанат квиддича и полётов в целом, однако ни разу не пропустил ни одной тренировки и игры Чонгука, ставшего ловцом змеиного факультета во втором семестре первого года обучения. Профессора и студенты строили различные предположения, как первокурснику удалось выбить из категоричного Снейпа разрешение, пока весь Хогвартс не узрел невероятные способности юного игрока. Мин же посещает сие мероприятие по той же причине, что и величественный Сокджин: спасти Чонгука в случае опасности. Разумеется, на игре присутствует и преподавательский состав, который, несомненно, не позволит ученику беспомощно падать с огромной высоты, но Юнги им попросту не доверяет. — Хён, не отвлекайся! Мин вымученно улыбается и, держа палочку наготове, продолжает обучение неспокойного ребёнка. Он никогда не допустит травмы ни семилетнего Гукки, ни шестнадцатилетнего Чонгука, каким бы засранцем тот ни был.

Девять

— Хён, что такое «лунный камень»? Что ж, это тяжелее, чем представлял себе Намджун. По прошествии двух часов, если верить словам Юнги, Чонгук повзрослеет ровно на два года. Мин, спешащий на занятие по зельеварению, не стал углубляться в подробные изъяснения и попросил просто проследить за девятилетним ребёнком, пока у Хосока не закончится трансфигурация. Киму, как он думал, не в тягость, но потом Чонгук, осмелев, открыл рот: «Хён, а что за растение в этой книге?» «Хён, почему «бубонтюбер»?» «Он выглядит мерзко, чем его гной может быть полезен?» «Хён, почему герань именно зубастая?» «Хён…» Намджун, несомненно, считает Чонгука прелестным ребёнком, но в таком юном возрасте — Ким впервые встретился с младшим, когда тому было двенадцать — Гук чересчур любопытная почемучка. А у Джуна сдача эссе по Травологии через неделю, и он впервые в жизни не готов к этому заранее. Чон придвигается ближе, пролезает под рукой Кима и, удобно облокотившись на его крепкие бёдра, переводит взгляд с лежащего на столе раскрытого фолианта на Намджуна и обратно. Когтевранец и рад бы ответить, если бы от него отвязались после, но сразу за первым вопросом полетит второй, третий и до бесконечности. Благо, что эта безграничность в его случае сужается до двух часов. Намджун старается игнорировать обиженное сопение под боком, но, проиграв в итоге детскому обаянию, зарывается пальцами во вьющиеся мягкие волосы ребёнка, внутренне радуясь хоть какой-то постоянности. Чонгук ласку принимает охотно, едва не урчит от удовольствия и, наконец-то, замолкает, позволяя Намджуну сосредоточиться на тексте в книге и на своём конспекте, вот только старшему до этого мордредова эссе уже и дела нет. — Лунный камень входит в состав множества зелий, которым тебя потом научит Юнги, если ты будешь добрым по отношению к нему, — с улыбкой таки отвечает Ким, пытаясь подавить в себе нарастающее желание обнимать маленького Гука так долго, сколько будет дозволено. И вновь терпит поражение: прижимает тянущегося к нему мальчишку, чьи тонкие ручки для удобства обвивают шею Намджуна, и зарывается носом в тёмные кудри, что всегда источают приятный аромат неизвестных когтевранцу трав. И вовсе не из-за ненормальной любви младшего к зельеварению. Намджун с трудом может вообразить, как тяжело ему будет сдерживать себя после окончания действия… Кажется, Юнги что-то говорил про сложно изготавливаемое известное зелье, которое Чонгук превратил в невесть что — одному лишь Мерлину известно. Теперь Ким, зная о мягкой и податливой сути слизеринца, будет изнывать от невозможности заключить младшего в надёжные объятья и утопить в своей нежности и заботе — взрослый Чон никогда ему этого не позволит, поэтому до сих пор Джун ограничивался только приглаживанием чужих непослушных кудряшек. Хосок привносит в привычную библиотечную тишину некую оживлённость: его весёлый голос и громкие приветствия слышны в каждом углу огромного помещения. Даже у мадам Пинс обычно не получалось осадить неугомонного гриффиндорца, сверкающего широкой живой улыбкой. Намджун собирается мягко отстранить от себя ребёнка, похожего на маленького котёнка, однако Гук отпихивает его сам, причем с явным недовольством. На глаза сразу попадаются повзрослевшие черты лица и презрение, которым его окатывают сполна, в чужом взгляде. Бесконечность длиною в два часа завершилась — Намджун должен быть рад избавлению от назойливой обузы, но ощущает лишь осевшую горечь и пустое разочарование. Учёба никогда не являлась для него бременем, пока он не познакомился с маленьким Гукки, который в свои девять лет был непоседливым, неусидчивым и крайне любознательным. — Чонгук-и, Юнги-хён велел за тобой присмот...реть, — уголки губ Хосока, запнувшегося посередине слова, опускаются, и Намджун слишком хорошо знает, что это означает. — Ну, здравствуй, хён.

Одиннадцать

Хосок никогда не признается даже самому себе, но своего любимого младшего брата во время его переходного возраста не выносил и порой ненавидел. Особенно, если Чонгук пересекал все границы и доводил старшего до такого состояния, когда ладони безобидного в этом плане Хоупа в кулаки сжимались настолько естественно, будто бы он регулярно дрался и калечил всех недоброжелателей. Но это не так, ведь тогда Чонгук, очередной раз побеждая, пострадал бы от рук своего хёна первым. Хосок не готов морально к встрече со своим постыдным прошлым, однако одиннадцатилетний Чонгук хищно улыбается и вытягивает на поверхность болезненные воспоминания. Чон, откровенно говоря, в библиотеке желал просто развернуться и сбежать от личного кошмара, однако тяжёлый взгляд Гука намертво пригвоздил его к месту. И Гриффиндорцу неоткуда ждать помощи: на ближайшие два часа он прикован к младшему брату. Искреннее обожание и невероятная любовь к Чонгуку встречается с застарелой болью и отвращением прошлого. Хосока эта борьба внутри разрывает на части, ломает, стремясь разрушить, и путает, заставляя сомневаться в собственных чувствах. Любит ли он Гука после всего, что пережил, или же просто внушил себе это в попытках забыть и отпустить былые времена? Чонгук молчит, что лишь сильнее настораживает. В брате переходный возраст бушевал с мощью торнадо, сносившего всё на своем пути. Тот замкнулся в себе, требовал не вмешиваться в его жизнь и утверждал, что его с Хосоком ничего не связывает, кроме общих родителей. Последнее приходилось самым болезненным ударом по израненному сердцу старшего Чона. Его нежного и очаровательного крольчонка бессовестно подменили на безжалостного и колючего подростка. — Чонгук-и, — Хоуп ненавидит себя за эту слабость, но ничего не может поделать со своим дрожащим голосом, — тебе стоит поесть. Обед в большом зале давно закончился, да и Хосок не рискнул бы выводить младшего брата в люди в таком состоянии, поэтому пришлось раздобыть немного еды, упросив сговорчивых эльфов, прямо с кухни. Гук же, не оценив братской отваги, бесцельно размазывает остывшее картофельное пюре по тарелке и с неприязнью поглядывает на хёна исподлобья. — Чонгук-и, пожалуйста… — Оставь меня в покое! — взрывается подросток и бьёт кулаком по деревянной столешнице парты, из-за чего посуда со звоном подпрыгивает. Хосок устало потирает лицо ладонями, словно убеждая себя в нереальности происходящего. С Чонгуком легко никогда не бывало, однако Хоуп, кажется, достиг предела своего терпения. Он резво поднимается со стула и, подхватив с пола свою сумку с вещами и учебными принадлежностями, направляется к ранее запертой заклинанием двери, чтобы никто не нагрянул с неожиданным визитом. Пальцы цепляются за металлическую ручку, но Хосок медлит то ли по причине неспособности оставить брата одного, то ли из-за взгляда младшего, который неприятной тяжестью ощущается на чуть сгорбленной спине. — За что ты так со мной? — Хосок не узнает своего голоса — слишком разбит и измучен внутренними терзаниями. — Ты раздражаешь, — и старший Чон уже хочет поблагодарить Гука за честность, горько усмехнуться и покинуть обычно пустующий кабинет, — но я всё ещё люблю тебя, хён. Ладонь разжимается, и рука безвольно опускается вдоль тела, пока горло сдавливает спазмом. Ему не могло послышаться — Чонгук действительно сказал то, чего Хосок и не мечтал услышать от этого одиннадцатилетнего засранца. Гук, угрюмый и озлобленный на весь мир, любит. Хосок медленно разворачивается и, увидев вместо привычной насмешки растерянность на юном лице, срывается с места, чтобы заключить своего брата в крепкие объятья. Тогда-то напускную браваду и прорывает: Чонгук тихо признаётся в переживаниях насчёт будущей поездки старшего в Хогвартс, в страхе, что Хоуп найдёт себе там отличных друзей и в боязни, что назойливый младший брат ему больше станет не нужен. Гуку было двенадцать, когда Хосок отправился на первый курс. Так неужели всё это время его терзали подобные глупые мысли? В свои одиннадцать Чонгук был редкостным грубияном — Хоуп и без напоминания об этом знал, но представленной судьбой — непоколебимой твердолобостью — возможности благодарен, ведь он впервые смог понять причину отвратительного поведения и узнать о тщательно скрываемых чувствах младшего брата.

Тринадцать

У Чонгука только начинается пубертатный период, а у Чимина — не проходящая головная боль в виде приставучего слизеринца. Пак против взросления и полового созревания ничего бы не имел, если бы не стал объектом… вожделения? Да, подойдёт. Ни для кого не секрет, что Чонгук всегда тянулся к красивым вещам, особенно, если те в придачу обладали приятным для чуткого обоняния ароматом, и в связи с этим назревает вопрос: почему прекрасным считают Чимина, а не какую-нибудь девочку-слизеринку? Нет, пуффендуйцу, несомненно, льстит такая ярая заинтересованность в его скромной персоне, но не от младшего же брата гриффиндорского старосты! И, Мерлин с ним, если бы просто бросал на Пака долгие и влюбленные взгляды издалека, так нет — бессовестно зажимает в углублённой нише коридора, где их может увидеть любой случайный студент, опаздывающий на занятие или сбегающий с него же. Чимин, в общем-то, не понимает, по какой причине он позволяет Чонгуку, который, на секундочку, был в данный момент ниже — боги услышали его молитвы, теперь Пак умрёт без сожалений — старшего на несколько дюймов, командовать собой. Но сил оттолкнуть от себя зарвавшегося малолетку не хватает — Гук слепо тычется носом в шею и, явно наслаждаясь ненавязчивым ароматом душистого мыла на коже пуффендуйца, тихо напевает. Пак, если быть честным, испытывал в прошлом году к забитому первокурснику некие чувства: желание защитить ото всех угроз и напастей, убедиться в чужой сытости или успеваемости по предметам и неконтролируемое побуждение обнимать и раскрепостить. Но всё это — чисто дружеское. По крайней мере, Чимин был уверен, что его действия несли только такой посыл. А самое главное, что, по словам Чона, тот совершенно ничего не помнит из своего будущего-настоящего. Так, во имя Мерлина, какого Мордреда тут творится? Чонгук жмётся к нему сильнее в поисках ласки и оставляет влажный поцелуй на выпирающем от напряжения кадыке, пока Чимин, крепко зажмурившись, запрокидывает голову, открывая слизеринцу, ошибочно воспринявшему это действо за положительный сигнал, больше пространства, и мысленно считает до десяти. Не сорваться и не ударить, не сорваться и… После второго невинного поцелуя уже где-то под подбородком, Пак, схватив младшего за грудки, меняет их местами, с силой впечатывая мальчишку в каменную стену, и сквозь крепко сжатые зубы злобно шипит: — Этого ты хочешь, Чонгук? — его шея горит в тех местах, где до сих пор ощущались фантомные прикосновения. Чимин с одинаковым рвением желает начистить очаровательное личико с покрасневшими и искусанными губами и, потакая жалобному взгляду, сжать ребёнка в крепких объятьях. Чонгук не виноват. Ну, разве что в желании что-то там доказать Юнги — Чимин не вникал особо в рассказ Хосока. — Хён, пожалуйста, — Мерлин, как же Пак слаб перед таким нуждающимся Гуком, откровенно соблазнявшим по-детски угловатым извивающимся телом, но Чимин-то знает, насколько привлекательным станет Чон уже через пару лет, когда несовершенства исчезнут с бледной кожи лица, а тренировки закалят характер и превратят эту несуразность в греховную сексуальность. Пак перехватывает неспокойные пальчики, что беспрерывно исследовали его лицо и слишком часто задерживались на пухлых губах, и под недовольное хныканье отстраняет от себя со слабой улыбкой. Ему страшно смотреть на жаждущего Чонгука, а не видеть его — ещё хуже. Мало ли, что этот мальчишка удумает. — Хён так сильно мне нравится, — вот же блядство, — хён ведь позаботится о своём Гукки? — Чимин обычно не ругается, да и в эмоциях предельно сдержан в отличие от открытых и дружелюбных барсуков — права была старая шляпа, уговаривавшая его отправиться на змеиный факультет, — однако сейчас негодование затапливает его. Он-то позаботится, только взрослому и адекватному Чонгуку это точно придётся не по душе. А этому… амортенцию что ли подлили? Палочка Пака незаметно для Чона плавно выскальзывает из крепления в ладонь. Слизеринец ему потом ещё и спасибо скажет и, возможно, позволит потискать милые щёчки или поиграть с шелковистыми кудрями, не сопровождая незамысловатую ласку сердитым шипением. — Петрификус тоталус. Парализованный Чон падает прямиком в подставленные руки, и Чимин, обнимая младшего по собственной воле, осторожно гладит по окаменевшей спине и шепчет тихие извинения. Тринадцатилетний Чонгук, жадный до ласки и прикосновений, стал настоящим испытанием для уверенного в своей натуральности Пака.

Пятнадцать

Тэхён с должным профессионализмом симулировал перед профессором Стебель плохое самочувствие и добился-таки освобождения от занятия. Женщина слишком добродушна и, возможно, не повелась совсем на разыгрываемый спектакль, однако она лучше остальных знала об ответственности и совестливости своего подопечного, поэтому спокойно отпустила с просьбой показаться мадам Помфри и наверстать позже материал с пропущенного занятия. Кима почему-то преследует странное ощущение, будто бы все профессора давно знают о сложившейся ситуации, и, если это так, то за их понимание и невмешательство он искренне благодарен. Тэхён предупреждён своим братом, величественно снизошедшим со своего пьедестала, о глупой самоуверенности Гука и том, чем для младшего это закончилось. Что ж, пуффендуец совсем не удивлен: приблизительно этого он и ожидал от притихшего на пару месяцев Чона. — Чонгук-и? Младший, совершенно безоружный и беззащитный, растянулся на его, Тэхёна, кровати и осторожно прижимал к себе довольно урчащего Тату, расположившегося на широкой груди мальчишки. Ким слишком хорошо помнит, каким зажатым и подавленным был Чонгук, оказавшийся в незнакомой среде — на змеином факультете и в Хогвартсе в целом — на первом курсе. Брошенного на произвол судьбы ребёнка игнорировали и избегали, за глаза называли неправильным и прокажённым. Тэхён, переживший подобную этой травлю, таких людей ненавидел настолько искренне, что во время ужина второго дня обучения решительно повернул к слизеринскому столу и, приблизившись, смело протянул широкую ладонь напуганному Чонгуку. Тэхён не способен был бросить Чона и тогда, и сейчас, хоть и догадывался, что придётся снова столкнуться с чужим неверием, победить которое — задача не из лёгких. Гук всегда любил загоняться по пустякам, а столкнувшись с волной негатива в школе, отгородился ото всех и зациклился на своём одиночестве. Ким садится на самый край матраса осторожно, боясь потревожить чуткий сон своего наглого толстого кота, которого, в отличие от Чонгука, было слишком просто разбудить, и медленно тянет руку к безмятежному юношескому лицу. Потревоженный Тата зыркает сердито, мол, «только попробуй побеспокоить мою подушку, и эта когтистая лапа расцарапает твою наглую конечность» — Тэхён сам не понимает, почему так драматизирует и представляет своего кота настолько кровожадным. На губах Чонгука появляется едва заметная улыбка, когда Ким лишь кончиками пальцев касается чужой щеки. Гук идеальный для Тэхёна во всех смыслах, неизменчивый в истинных чувствах — токсичное и ядовитое поведение не считается — и верный до последнего вздоха. Ким любит этого ребёнка и дорожит им так сильно, что порой, например, от чужой ставшей редкой застенчивости, становилось тяжело дышать. — Тэ-хён… Чон заспанно смотрит на него, а слабая улыбка лениво растягивается в куда более радостную и счастливую, и пуффендуец не может удержаться: нависает над разомлевшим младшим и, игнорируя шипение разозленного и ревнивого Таты, прижимается губами к открытому лбу Гука в нежном поцелуе, пока пальцы зарываются в излюбленные тёмные кудряшки, в беспорядке разметавшиеся по белоснежной наволочке. Тэхёна ведёт с такого контраста или же всему виной ненавязчивый приятный аромат, источаемый вьющимися волосами, — Ким по-глупому надеется, что запах младшего хотя бы ненадолго отпечатается на его подушке, в которую уже сегодняшней ночью он будет зарываться носом и заполнять свои легкие Чонгуком. Этот ребёнок приносит умиротворение и покой в шебутную жизнь пуффендуйца. И Тэхён не готов отказать себе в маленькой радости. Пятнадцатилетний Чонгук, более раскрепощённый и раскованный, очаровывает Кима, никогда прежде не испытывавшего ни к кому такой привязанности, даже к родному брату, окончательно.

Шестнадцать

Чонгуку стыдно. Не за зелье, Мордред с ним. Хотя Юнги всё же принудил пообещать, что без Мина Чон экспериментировать никогда больше не будет. А Гуку разве сложно? Он ведь не эксперименты ставил, а строго по рецепту варил — это не считается. Гук помнит каждую минуту, и кончики его ушей горят от смущения под строгими взглядами старших. Мерлин, помоги! Чон, завидев расположившегося на диване в гостиной Слизерина хёна, спешно направляется к нему и грузно валится рядом, но не рассчитывает силы и неслабо ударяется многострадальной головой о деревянный декор наверху мягкой спинки. Сбоку раздаётся смешок и наигранное: — Ох, малышу Чонгук-и бо-бо? Хёну пожалеть тебя? Только не плачь, радость моя, у меня нет с собой платочка для твоих слёзок! — Ты, — Чонгук чувствует жар, приливающий к лицу, видит кривую усмешку Сокджина с явной издевкой и принимает единственно верное решение: прячет пылающие щёки на груди Кима, подставляя ему кучерявую макушку, и жалобно просит, — п-подуй! И ведь слушается. — Хён, но у меня тренировка. Скоро ведь матч за кубок… Юнги останавливается, однако ладони Чонгука не отпускает и хитро щурит и без того узкие глаза. Чону бы вырваться из чужой хватки и сбежать, потому что ничего хорошего от хёнов после случая с зельем ждать не приходится. — Ох, неужели? — от вкрадчивого голоса появляется желание попросить у Дамблдора перевода в Шармбатон — почему Гук не подумал первым делом про Дурмстранг, он не знает. Рука хёна взмывает вверх к бледному лицу, и длинный палец в знакомом движении медленно постукивает по щеке. — Тогда поцелуй хёна, Гукки, — предчувствие ещё никогда не обманывало, — ну же, крольчонок, и хён позволит тебе пойти на тренировку. Лучше бы он ничего не помнил. Ведь теперь Чонгук ощущает какое-то странное стремление угождать Мину вместо того, чтобы слышать его расстроенное «Нет?». Юнги, умело скрывший своё разочарование, тянет его дальше по коридору до тех пор, пока Гук вновь не тормозит его неуверенным: — По-подожди, хён. И решается. — Погоди-ка, — Хосок, ещё не отошедший до конца от встречи с одиннадцатилетним младшим братом, косится на Чонгука с нескрываемым подозрением, — то есть ты только что со мной согласился? Опять. Гук с раздражением возводит глаза к прекрасному потолку главного зала, мечтая, чтобы тот рухнул прямо на него. Тактичности у хёнов по нулям, и они до конца обучения, если не жизни, будут припоминать этот случай. — Чонгук-и, а где же «ты ничего не понимаешь, хён» или «хватит, хён, это глупо», — умело передразнивает его старший Чон. — Ты ведь признал мою правоту, понимаешь? Ты согласился со мной! — Ой, хён, отвали, пока не передумал, — Хосок на напускное недовольство больше не ведётся, набрасывается на младшего с объятьями и весело щебечет — орёт как потерпевший — прямо на ухо. Ладно, Гук может с этим жить. В конце концов, брат его голым в детстве видел, а остальное Чонгук как-нибудь выдержит. Гук надеялся хотя бы в обществе когтевранца найти покой и уединение. Ну, что сказать? Так крупно Чон ещё никогда не ошибался. — Чонгук-и, неужели тебе больше не интересно, как… — И ты туда же, Намджун-хён? — Ким, улыбаясь, дурманит слизеринцу разум своими очаровательными ямочками, и Чонгук, не замечая отложенного в сторону фолианта, упускает и момент, когда оказывается сидящим на чужих бёдрах, пока тёплые ладони хёна успокаивающе поглаживали напряжённую двусмысленным положением спину. — Всё ведь хорошо, да, Чонгук-и? — Да, хён. Чимин, несмотря на низкий рост, словно бы нависает над прижатым к стене Чонгуком, у которого коленки подгибаются от нахлынувших воспоминаний. Ему бы оттолкнуть Пака, как в старые добрые времена, да окатить презрением, но Гук только взгляд в пол — на деле, на мерно вздымающуюся грудь пуффендуйца — опускает и зубами нервно терзает собственные губы, не забывшие теплоту чужой кожи. — Хён всё ещё нравится тебе, а, Гукки? Позволишь хёну позаботиться о тебе? Над ним откровенно насмехаются — понимает Чонгук. И ему остаётся только стыдиться собственных неприличных мыслей и дрожи, вызванной словами Пака — Чон почти готов признаться, что хочет хёну довериться, однако вовремя останавливает свой до нелепости глупый порыв. — Хён сделает это для тебя, крольчонок. Наслаждайся. Чонгук смеётся, когда Тата, завидев его, неслабо цапает Тэхёна за палец и, спрыгнув с его рук, быстро перебирает короткими лапками в сторону Гука. — Я нравлюсь этому коту больше тебя. Может, мне стоит забрать его, хён? — Чон подхватывает жалобно мяукающего возле своих ног Тату и крепко прижимает к своей груди в отместку за Кима, ибо нечего обижать и нагло пренебрегать вниманием его хёна. — Только вместе со мной, Чонгук-и, — шепчет подошедший Тэхён ему чуть ли не в губы и веселится из-за смущения младшего. Для Кима понятия «личное пространство» попросту не существует, в чём Гук лишний раз убеждается, когда рука Тэ так естественно обвивает его талию. — Ты ведь не оставишь своего хёна? Чонгук утомлённо мотает головой. Нет, видимо, не в этой жизни. Чонгук своих хёнов любит. Но они просто жуть, как бесят его.