Помни о главном

Длинные аристократичные пальцы аккуратно в необходимом темпе наигрывали знакомый этюд, чередуя белые и чёрные клавиши фортепиано. Коля играл без нот — отчего-то это произведение запомнилось ему так, что музыка сама звучала под округленными ладонями. Жизнь, в какой-то мере, такой же этюд — белые полосы чередуются с черными, но, несмотря ни на что, первых в конце все же оказывается больше, так ведь? Большинство нот, хранящихся в доме, было наизусть выучено им с детства; отец почему-то захотел привить любовь к музыке именно ему. Возможно из-за того, что старший сын, Александр, предмет восхваления бабушки Кати, в тот момент в свои двадцать с копейками вряд ли захотел бы приобщаться к чему-то новому, Константин был слишком занят учебой, а младший сын, Миша, едва ли разговоривал. Умерла бабушка, потом не стало отца, но любовь к инструменту въелась под кожу Николаю, да и он, собственно, не сопротивлялся.

***

— Да втрескался он в него, от того и доебывается до него по каждому поводу и без, потому что думает, что Романов весь из себя «царь» и отвергнет его. — недовольно шептал Серёжа другому Серёже, наблюдая издалека за перепалкой Николая и Паши прямо посреди лекции политэкономии. Каждый день они цапались как собака с кошкой, находили поводы для ссоры абсолютно везде, а чаще всего в обидных насмешках Паши, оспаривая мнения друг друга на каждой паре. — А сам Романов что? Муравьев-Апостол не понимал причины странного поведения одногруппников, в отличие от Серёжи Трубецкого, который учился с парнями в параллельном классе в лицее. — А он его зеркалит, думаю, тоже небось уверен, что Паша его ради шуток стебет, вот и молчат как две влюбленные пятиклассницы. Ну, или в крайнем случае, если он человек-рентген, может динамит, — Трубецкой выждал паузы, прежде чем продолжить, — но я так не думаю. Телефон Муравьев-Апостола выжидающе пиликнул, а на экране показалось несколько уведомлений. — Он школу-то хоть закончил? — усмехнулся кудрявый под строгим взглядом соседа. — Серый, тебя посадят. — Я не серый. — огрызнулся Муравьёв, улыбаясь экрану телефона. Бенкендорф, кажется, совсем забил на свой предмет и заинтересовано наблюдал за перепалкой студентов по случайности севших рядом. — Ну да, ты не серый. — Трубецкой задумчиво замолчал, после чего залился диким хохотом. — Ты голубой! Время злосчастной пары наконец подходило к концу... У Паши выразительные глаза и лицо. Взглянешь на них — можно сразу понять, ка́к именно он собирается убить тебя. Чем злее он, тем сильнее выделяются две венки над левой бровью, чуть пульсируя. — Как же бесит меня этот павлин-шизофреник, хвост свой распушил, как павлин расхаживает тут, блатной мальчик. — негромко недовольно вещает паре человек Майборода — староста какой-то группы с младшего курса. Аркадий, ботаник и крыса, сдающая всего и всея, даже старшаков, не говоря уж о младших потоках. — Что ты сказал? — Пестель сделал шаг вперёд, заглушая орущую толпу своим криком. Все вокруг замерло. — Что слышал, то и сказал! — выплевывает Аркадий, — Будто бы ты лучше, гнобишь его при первой же возможности! — Пестель мгновенно налетел с кулаками на блондина, разбивая тому губу и поваливая на пол. — Закрой свое ебало! — он продолжал избивать парня, пока тот пытался хоть как-то воспротивиться, — Это мое и только моё право гнобить его! Затравлю до смерти, но сделаю это сам, никто не смеет до него докапываться кроме меня! — Это что здесь происходит? — ошарашенно вскрикнул Мордвинов, заприметив двоих горе-студентов, — Живо в кабинет Милорадовича! — Ты задолбал меня даже когда ничего не делаешь! — тихо прошипел Паша Романову сквозь зубы, вытирая рукой кровь с правой брови. В кабинете у ректора уже стоит бо́льшая часть их компании: Трубецкой и Муравьев-Апостол с экономического, учащиеся вместе с Пестелем, загадочный поэт Рылеев с филологического, и, даже некий Бестужев-Рюмин с первого курса того же филологического, с которым Паша пару раз пересекался в универе и видел издалека на тусовках на хате поэта. — Вы сами знаете почему находитесь здесь, да? — усмехаясь начинает Михаил Андреевич. — Прогулы, нарушение дисциплины, драки, излишние споры с преподавателем...Что за воинственный настрой, господа-нарушители? — Страна большая. Народ темный. Надо ломать или сломают нас. — со странным энтузиазмом изрекает Пестель с умным видом. По кабинету проходится смешок. — У меня вот тут, — мужчина безэмоциально тыкает пальцем в толстый блокнот, — Шестьдесят тысяч студентов разных курсов, специальностей. А вы сюда ходите уже как к себе домой! Живо по своим парам! Пестель, Майборода и Романов, объяснительные мне на стол, у вас десять минут, пока я к Мордвинову. — Они за десять минут собрались управится? Ну, скорострелы...— Паша тихо отшутился, стоя около Николая, но последний сохранял холодный вид, коротко хмыкнув. — Господин Майборода, чего расселись? Пишите расписку? — Какую расписку? — Прилюдно оскорбляли Николая Романова, спровоцировали на драку Павла Пестеля, избили его, неприлично высказывались... — Но я ведь никого не избивал. —отрицает и недобро усмехается. — Так я избивал. Вас. — почти добродушно улыбается Паша, пока его глаза излучают злобу и ярость во все стороны. — Ну, так вам и писать. — неловко выдаёт Аркадий, Паша принимает состояние “чайничка“, а Коля чувствует себя лишним в этой компании, но сам писать что-либо не решается. — Паш, да что нам ссориться на ровном месте... — Где тебе ссориться со мной? — замахиваясь на парня, яростно вскрикивает Пестель, скидывая со стола несколько тетрадей, лежащих на краю. В глазах ярким пламенем горит огонь, и Коля чуть тянет его за плечо, пытаясь успокоить. Получается плохо, потому что в следующую секунду Паша грубо скидывает руку кудрявого брюнета и сильно толкает его в сторону. — Тебя, что, кто-то просит лезть, золотой мальчик? Иди к зеркалу, поправь корону, а после катись отсюда! — Не разговаривай так со мной. — тихо, почти пискляво, выдавил из себя Романов, но тут же принял гордый вид, выпрямив спину и шею. Через секунду, правда, он снова и ссутулился, и сгорбился, потому что кулак злого и недовольного Паши прилетел ему прямо в живот, и хотя последний, опомнившись, протянул всё-таки ему руку с желанием помочь встать, но кулак Коли разбил ему губу. Бог видит, если он конечно есть, не хотел Пестель его бить, не хотел, но агрессию контролировать надо было, а выбор стоял так себе: или целуй, или бей. Сколько ещё мог бы продолжаться этот порнографичекий фильм — неизвестно, но в следующую секунду, вернее как раз в тот момент, когда Майборода дописал записку, в которой обвинял Пашу во всех смертных грехах, и решил под шумок свалить, дверь распахнулась, а Аркадий от сильного удара в лоб отлетел в сторону. Так стояли (сидели): ахуевший Милорадович, скукоженный после несколько ударов по телу Николай, Павел с половиной лица в крови и Аркадий с шишкой. — Да идите вы...в медкабинет, а потом на пары! — устало выдыхает Михаил Андреевич, небрежно указывая рукой на дверь.

***

За воспитание оставшегося семейства, после смерти отца и сумасшествия матери, берётся Саша. Косте не положено — ни внушительного семейного положения, ни постоянного места работы, сам ещё студент. Коля растет такой же человек как и все остальные, только вот остальные этого не понимают, со своими личными заморочками, чувствами и переживаниями. Приближающиеся экзамены, ругань Кости и Саши, а ещё Паша. Паша Пестель, из одиннадцатого, красивый и харизматичный как чёрт и настолько же ужасный. С его насмешками Романов знакомится на дополнительных курсах всеобщей истории для подготовки и к огэ, и к егэ сразу. Коле пятнадцать, и он не совсем (читать: совсем не) понимает злой и холодной усмешки. Паша, Паша Пестель, шляется два года чёрт знает где (черт знает — год гулял, а другой в армии прослужил за разгулы), и вдруг, того же самого черта оказывается на о д н о м ф а к у л ь т е т е, в о д н о й г р у п п е. Звучит весело? Очень. — Таким образом, в соседнем районе мы сможем закупить больше пиваса по меньшей цене. — с умным видом изрекает Юшневский, показывая скрины цен в разных продуктовых, пока Паша салфеткой смазывает кровь с брови. Романов брезгливо оглядывает эту картину, заходя в аудиторию. — Да ты волшебник! — Я просто отличник с экономического. — довольно хмыкает Лёша, приободряюще хлопая друга по плечу, прежде чем уйти в сторону своей аудитории. Паша ещё несколько минут стоит с заговорческой ухмылкой, после чего заходит в свою двести вторую, лениво приземляясь рядом с Романовым на третий ряд. Всю пару он будто специально продолжает стучать пальцами, телефон на тетрадке противно вибрирует, оповещая о приходящих уведомлениях, а сам Паша продолжает регулярно громко зевать, после чего чихает так громко, что Романов думает, что оглох, все тараканы из столовой спаслись бегством, а у его младшей сестры в Москве вырубился свет. — Прекрати. — Не могу, у меня аллергия на птиц. — Где ты нашел птиц, придурок? — Рядом со мной уселся какой-то павлин! — угарает Пестель, не стесняясь ни других студентов, ни преподавателя. — Ты мне учиться мешаешь! — жалобно взмолился Коля, не отрываясь от конспектов. — А ты мне жить, и что дальше? — Пестель устало откинулся на спинку стула, совершенно не вслушиваясь в речь преподавателя. Дальше из самых благих побуждений Павел признался бы ему в любви и поклонении, позвал на крышу встречать рассвет и провожать закат, пить дорогое вино, колесить по Франции, но подобное, увы, Романов встречал только в сериалах, которые смотрели его невестка и младшая сестра. А в реальности приходится пить дешевое шампанское на квартире поэта-журналиста Рылеева, выискивая выход. Вечеринка по случаю удачного закрытия сессии не обходит стороной даже нелюбителя подобных мероприятий Колю, потому что по словам Саши Бенкендорфа с потока: «там будет Орлов, один я не пойду, значит ты идёшь со мной!». Позже, правда, выясняется, что никакого Орлова там и в помине нет, но обратного пути не было. Вернее, кому как. Для Саши Бенкендорфа путь был. А вот для Романова, который в жизни больше бокала красного дорогого вина за семейным столом не пил, — не было. В принципе, сложно было найти обратный путь, домогаясь Павла Пестеля посреди незастекленного балкона. — Привет, колючка, — по лицу Паши расползается глупая пьяная улыбка, — Вот это ты сегодня...этого...ну...типо....как сказать....красивый короче! — мат льется в перемешку с комплиментами последующие секунд сорок, прежде чем Романов обрывает парня на полуслове. — Ты пьян. — отводит глаза. — И что? — Пестель отмахивается от его слов как от мухи навязчивой, блуждая взглядом по лицу Николая, останавливаясь на губах. — Я завтра просплюсь и больше не буду пьян, а ты все также останешься таким охрененным. Последний шумно выдыхает, замирая в ожидании неизбежного, прежде чем раздастся тихое, но кричащее “Ника“, а Паша осторожно коснётся своими губами его, с напором прижимаясь ближе. — Да опусти ты голову, мразь высокая. — недовольно шепчет Пестель, наклоняя кудрявую голову на себя. Одного Коля-Ника-Николя-какой-же-ты-ахуенный не учёл — его, как человека, не привыкшего столько пить, утро начнется далеко не с кофе. — Я выпру тебя из своего университета любой ценой, да так, чтобы ты ни в один по этой специальности больше не поступишь! Я не пожертвую своей работой из-за тебя! — Романов-старший как-то слишком сильно ударил кулаком по столу, пуская молнии из глаз то в Колю, то в Пашу. Проснулся он в общем-то из-за показательного кашля Миши, стоявшего в темно-синем пиджаке, своего младшего брата, который кажется говорил о том, что очень надеется выспаться и в тишине провести выходной. Часы на тумбе справа показывали десять с копейками, значит по идее Миша должен был ещё спать по своему изначальному плану, но... — А мной ты пожертвуешь? — Коля тихо, но уверенно подаёт голос из-за стола, отпивая из чашки. но... не спаслось, потому что проснулся Романов-кудрявый не один в своей (слава богу, что в своей) постели (слава богу, что не голый) — рядом с ним дрых Паша. — Что? — Александр спокойно переспрашивает, тоном “я конечно спокоен, но не до такой степени, чтобы ты открывал рот“. — Я достаточная цена для тебя? — перефразирует свою фразу, устремляя свой холодный взгляд в горящие глаза Александра. Кидает вызов. Смелеет. — Ты хочешь бомжевать вместе с ним? — Саша кидает свой взгляд на спокойно сидящего рядом с ними Павла. — Пожалуйста, твой выбор. Напомнить мне тебе гипс на левой руке? Или может сколько психологов ты сменил, чтобы смириться, что не все люди любят тебя? А давай вспомним, за какими гаражами тебя пытались испинать он и его шайка местных бандитов? Дерзай, удачи, я засеку время, когда ты прибежишь плакаться, что взрослая жизнь пришлась тебе не по душе. Собственно, бойкот долго не просуществовал — как оказалось, половина дома [да, уроки младшего брата и напоминания о прогулках сестрам составляли половину дома] держалась на Коле, который демонстративно съехал к Паше на два дня без вещей и всего прочего, так что братья Романовы (старший и средний) решили зарыть топор войны, а точнее бумаги о том, что такие-то студенты будут отчислены. Надо было наконец научиться жить эту жизнь. Николай Романов Ты сейчас занят? — Паша читал его как открытую книгу.

Павел Пестель Минут за двадцать доедешь, наверное, время позднее.

Николай Романов "Время позднее" — это намёк? Мне лучше не приезжать слишком поздно?

Павел Пестель Господи боже, это намек на то, что ПОЗДНО и МАШИН НА ДОРОГАХ МАЛО, а не на то, чтобы ты оставался дома или где ты там, чувствуешь следственную связь.

— Лёх, — Паша пытается растолкать мирно спящего после выпитой бутылки Юшневского, — Лёх, вставай, блять. — Что случилось? Война? — заспанным голосом спрашивает тот. — Хуже, — Пестель истерически смеётся, — Романов едет сюда! — его смех становится ещё более отчаяннее, а он сам хватается за волосы, в панике оглядывая комнату, — Пиздец, ну пиздец! — он суетливо запихивает скомканные вещи в шкаф, прячет тучу носок, про которые потом несомненно забудет, под диван, закидывает пустые бутылки в мусорку и снова пытается поднять и без того задолбавшегося студента-экономика. — Вставай уже блять и мусор вынеси пожалуйста! Паша всё-таки выпроваживает Лёшу, под недовольные цитирования мертвых умников вроде “Любовь вас превращает в идиотов“. — Я, в общем, с Сашей поругался. Окончательно. И не только с Сашей. — Николай стоит, оперевшись головой о дверной косяк, осунувшийся. что делать что делать что делать что делать Он чуть-чуть тянет парня вперёд, чтобы запустить его в квартиру, но Романов бессильно падает на него, утыкаясь носом в плечо, и Паша только и успевает, что прижать его ближе в объятия, прежде кудрявый тихо вздыхает. У него жутко милые детские завитушки на голове, легко поддающиеся накручиванию на пальцы, и Пестель их чуть оттягивает на себя, тут же отпуская. В комнате настолько светло, что Коля никогда бы не подумал, что её обставлял Паша Пестель, которого большая часть университета обходит стороной, но это был он. Это был его Паша Пестель, перебирающий кудряшки на его голове. — Вот там из-за этого и тёрки какие-то с Костей, а я крайний оказываюсь, поэтому и решил, что пора привыкать к самостоятельности. Паша усмехнулся. Ребёнок, честное слово, ребёнок, который решил, что достал всех, убежал из дома. — Самостояльный ты мой. Голова Романова мирно покоилась на коленях у Паши, ноги были закинуты на подлокотники горчичного дивана из родной Икеи, а сам Паша сидел облокотившись на спинку, и всех все устраивало, до определенного момента.... — Можешь дать полотенце? — Вот же оно висит. — Одно? — Нет, блять, десять. — Не говори мне, что ты вытираешь зад, лицо, ноги, себя и меня одним полотенцем, ок? Так и сам собой образовался первый совместный поход в Икею, куда ехать был по меньшей мере, без пробок, минут сорок, на протяжении которых Николай отчаянно просил вернуть ему акустическую оркестровую версию Сансары, но Паша упорно настаивал на родных Прогулках по воде. Сошлись на Нервах. Вернее, не сошлись. Вернее, сошлись, но сошлись на том, что всю оставшуюся дорогу Пестель будет распевать низким басом Батареи и Курим, абсолютно мешая кудрявому вести машину. — Если ты не купишь мне эту чёртову плюшевую брокколи, мы не будем брать и парные чашки с сердечками и голубой ковер! Короче, скупили все, что можно было. (да и то, что нельзя тоже) От десятка полотенец разных цветов и размеров «— я хочу чёрное полотенце, чёрное как моя душа, почему у вас нет такого?!», до ковриков на спинки стульев, чеснокодавки, подставок под горячее, блюдец с геометрическим узором и мармеладных куриц на кассе. По несчастью, рядом оказались и Мега, и Ашан, и Оби, поэтому в квартире Паши и Коли теперь проживали новая насадка на душ, килограмм грецких орехов, кактус мамилярия Олежа, орхидея Антонина — Коль, какая нахуй Антонина, ты ебанутый? , и... — Я сказал, я хочу ее, значит мы возьмём её, посмотри, насколько она милая! — Романов принял вид насупившегося воробушка, приняв позу бойкота. — Тебе, что, пять лет? Пойдем. — Молодые люди, брать будете или нет? Вы не единственные посетители, я и так вам на уступки иду, разрешая взять на руки до покупки. — Коля пребывал где-то за гранью реальность, почесывая четвероногой красивице шею. — Будем. — сказал как отрезал. Так в доме появилась (помимо Олежи и Антонины) зеленоглазая Евдокия, с длинным усами и гладкой черной шерсткой. Павел Пестель Прости за вчерашнее с: Павел Пестель Это же Коля Павел Пестель Что бы ты сделал в таком случае?

Алексей Юшневский В каком таком случае? Если бы ко мне припёрся Романов хер знает во сколько ночи? Ну, дай подумать, думаю послал бы в пешее эротическое. Но если бы я был на твоём месте (не дай бог), то я бы как минимум извинился и предложил человеку вызвать ему такси

Павел Пестель Злишься?(

Алексей Юшневский Да нет, просто отморозил себе зад на остановке, а потом отоспался в участке.

Павел Пестель Знаешь, кажется, у меня завалялся купон на скидку в ювелирном, где твоя ненаглядная просила тот браслет, если ты конечно помнишь...

Алексей Юшневский Ах, Павлуня, разве можно на тебя обижаться, дорогой, что ты))))

Пестель просыпается от сильного шума, будто бы кто-то пытался выломать дверной проход — собственно это и происходило — тот здоровых мужика заносили роскошное белое пианино прямо в несчастную Пашину гостиную, придвигая его в один из углов. Паша жалобно взглянул на командующего процессом Колю — не помогло. Шербурские зонтики сами себя не сыграют. Улыбка всё-таки засветилась на его лице, видя довольного парня. Николай коротко поцеловал его, приобнимая за шею, прижимая ближе к себе, наказав, чтобы тот шел завтракать, ибо время было собираться на первую пару у Милорадовича.

Паша — урождённый собачник. От своей фамилии, которую как-то раз друзья ради стеба записали без буквы «т», и обратно. Паша не любит кошек. Паша не любит кошек. Паша не любит кошек.

1. Посреди лекции на колин мобильник в кармане сыпятся десятки уведомлений, и, сидящий рядом Пестель, как ни в чем не бывало листает ленту Инстаграма. Преподаватель увлечён своим рассказом, так что, наверняка, не заметит если Коля отвлечется. Нехотя Николай все же открывает страницу с непрочитанными сообщения. Штук двадцать разных мемов с милыми котиками предстают его взору, а Паша невинно хлопает глазами. 2. Пестель сопровождает Романова в зоомагазин, чтобы купить только корм и наполнитель для кошачьего туалета милейшей кошки Алиски, но Паша, сам счастливый как мартовский кот, приносит на кассу целую корзинку разноцветных игрушек, мячиков и дразнилок. Ника улыбается, ведь «кошки — всего лишь сборник клещей и пыли» по словам “агрессивного“ парня. 3. Паша грубо впивается ногтями в спину Коли, ритмично двигающегося в нем, жадно посасывает нижнюю губу, оставляя на ней кровавые метки, и с громким пошлым стоном откидывается на кровать. Коля после душа открывает дверь в просторную комнату, впуская русскую голубую кошку Дуську внутрь комнаты. Вредная, своенравная мадмуазель устраивается рядом с грудью Пестеля, громко мурлыча, и тот, едва ли сдерживает довольную ухмылку, а Николай чувствует двойную измену: от любимой Евдокии Сановны, мирно спящей в объятьях Павла, и от самого Пестеля, чешущего любимице подбородок, но все равно прижимает обоих ближе к себе, сладко засыпая. И кто мурлычет довольнее: Паша или же Дуся, — Коля так и не разберёт. Вечером, ближе к ночи, когда на улице окончательно стемнеет, Романов сел за любимые ноты. Десятый этюд Шопена становился все более отточенным, когда слева стало чувствоваться чужое горячее дыхание, а клавиши между его левой и правой руками зазвучали от третьей, чужой руки, руки, Господи прости, Пестеля. Мелодия отдавалась неизведанными ранее переливами, когда Павел подключил и вторую руку. Кто сказал бы — не поверил бы, что Паша, Паша Пестель, когда-то гроза местного седьмого лицея, неисправимо настроенный студент с международных отношений, будет сидеть и преспокойно играть на фортепиано. Знал и молчал! Пестель останавливается и снимает колины руки тоже, перетягивая вес его тела на себя и аккуратно целует, словно боится спугнуть. Пальцы, эти гребаные длинные аристократичные пальцы Романова цепляют Пашу за короткие волосы, нежно отвечая на осторожные движения губ, вышибая из него искры. — Ты когда сел только, у тебя такая осанка была, как будто ты царская особа из девятнадцатого века. — Паша ненавязчиво перемещает руку с шеи на спину, свободно блуждая по ней. — Если бы я был императором, я бы тебя повесил. — Коля тихо смеётся, прижимаясь к парню лбом. Носы сталкиваются, начиная щекотать друг друга, и кудрявый чуть слышно прыскает от смеха. — Если бы ты был императором, я бы тебя сверг. И без того совсем неразмеренная жизнь студентов, с кучей внезапных проблем и планов, вдруг приобретает ещё не знакомые до того момента краски, когда посреди одной из пьянок на квартире Рылеева Петя с несвойственно серьезным ему видом заявляет: — Друзья и не только, в общем и целом, мы с Аней женимся через полтора месяца. — А это что за пиздец нахуй блять? — хрипит Бестужев-Рюмин, потирая ушибленную спину.

***

Романов развел ноги ещё шире, впуская парня в себя под новым углом, чем тут же вызвал необычайную бурю приятных ощущений. Время было около шести утра, церемония была назначена на два часа дня, так что Паша искренне сначала не понимал, зачем его так рано разбудили. Романов приготовил ему кажется весь магазин мужских костюмов, которые требовалось перемерить и решить, какой их них лучше, потому что «ты ведь не бомж, чтобы на свадьбу в рваных джинсах заявиться», а Паша, собственно это и планировал сделать. — Мне нравится эта рубашка, — констатировал он, стоя напротив зеркала под строгим взглядом парня, — но сейчас без неё будет гораздо удобнее. Паша крепко прижимал его руки к кровати, одновременно безбашенно и нежно вдалбливая в матрац, и чувствовал полный контроль над ситуацией. — Ника...— шумный выдох. — Паша...—вдох. Дыхание, поцелуи, голоса, души и тела — все смешивалось воедино, в одно целое. Пестель чуть замедлил движения, переводя дыхание, наклонился и украл с губ Николая развязный поцелуй, тут же сильно цепляясь зубами за нежную кожу на плечах. Коля освободил руки из хватки парня, придвигая его ближе к себе за бедра, и попытался чуть приподняться, чтобы сорвать с безбожных губ ещё один рваный поцелуй, но был прерван громким звонком телефона. Ничему-то тебя, Паша, жизнь не учит. — Салам алейкум блять. — громко и нецензурно поздоровался он, нетерпеливая ерзая.

***

Миша проснулся, лениво потягиваясь и зевая, но тут же почувствовал жесткий удар — кажется кровать не выдержала его тяжёлый характер и сбросила тело в ад [на холодный пол]. — А это что за пиздец нахуй блять? — прохрипел Бестужев-Рюмин, потирая ушибленную спину. Находился он в большей светлой комнате, и комната эта, судя по всему, в квартире (или что это такое?) была единственной, а вокруг, в разном радиусе от него самого были разбросанные туши друзей, среди которых он смог сразу опознать своего Сёрежу и Серёжу Трубецкого. Поднимаясь на ноги, Мишель умудрился удариться разваливающейся головой о твердую деревянную полку, чем и перебудил всех остальных. Первым очнулся Кондратий. — Открой окно, от нас несёт как от бомжей и алкоголиков вместе взятых, напишут соседи заяву и все, и плакала свадьба. Слово свадьба подействовало лучше всякого свежего воздуха, мгновенно отрезвляя всех присутствующих, а сам горе-жених подорвался на кровати. Кстати сделал он это достаточно быстро и неплохо ориентируясь в пространстве, из чего Бестужев-Рюмин сделал вывод, что Каховский пил меньше всех. И тут до Трубецкого доперло: пили они вчера у него, встретились у Каховского, а дальше — пустота, и разблокированный телефон встретил сообщение от оператора связи, что мол, уважаемый долбаеб, вам за ваши проебы полагается халявная связь по родине нашей необъятной. — Я извиняюсь, — Апостол сделал огромный глоток воды из неопознанной полупустой бутылки, стоящей на тумбочке у кровати, — мой прогноз погоды повествует о том, что в городе, где я нахожусь, ожидается солнечно и пятнадцать градусов, а город этот — Москва.

Их было четверо, четыре пацана, умноженные на два, восемь человек несложной математикой: Каховский, Рылеев, Трубецкой, Романов, Пестель, Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин и Оболенский, как будущий свидетель. Сидели, в общем-то, откровенно тухли, после первой бутылки шампанского — пить слишком много было нельзя — завтра свадьба, а слишком мало — не интересно. Апостоловские фокусы закончились, тортик Мишель доел, а стихи и тост Кондратий хранил в страшной тайне до свадьбы. — А что обычно на мальчишниках делают? — Пьют. — Бухают. — Выпивают. — Вызывает проституток? — неуверенно предположил Женя, залпом заливая в себя следующий бокал. Свидетель не жених, ему можно. — А если никто кроме жениха конкретно проститутками, да и в целом женщинами, не интересуются в силу разноцветной ориентации? — Я не интересуюсь проститутками. Я не интересуюсь женщинами. Я интересуюсь Анной и никем больше! — Каховский не выдержал, срываясь и заливая в себя оставшийся алкоголь в бутылке. Вечер обещал быть весёлым.

Кудрявый нетерпеливо заерзал, возвращая руку парня на член и продолжая движения, через секунду вновь останавливаясь с недовольным вздохом и взглядом. — Тебя что-то смущает? — шепнул Паша, прикрывая динамик телефона. — Дай подумать, — Николай включил режим сноба и зануды, — я лежу под тобой как уличная девка, а ты преспокойно болтаешь по телефону! — прошипел он сквозь зубы.— Давай может ручку тебе дам, курсовую будешь ещё писать на моей спине?

— Где ты вообще? — Тебе во всех подробностях? — Паша злобно взревел, с силой сжимая телефон в руке, когда Николай задвигался под ним сам. — Я дома! Ещё вопросы? — А мы где? — Рылеев вырвал трубку, недовольно спрашивая и поглядывая на часы, которые чудом уцелели ночью. — Чего? — Того! — Отправь свои координаты. — Записывай! — вспылил Петя, крикнув в трубку. — Сто десять на юг и двадцать три на восток!

Билеты на самолёт нашли быстро, благодаря связям Трубецкого, через три часа планировали оказаться по домам и уже на следующий час была назначена церемония, до место которой добираться было не менее получаса без пробок. Как и следовало ожидать — опоздали. Ненадолго, всего на эти несчастные полчаса, так, что Бельской и ее матери пришлось меняться с парами, прибывшими раньше. Аня стояла в белой шубе поверх пышного кремового платья рядом с матерью и подругами около входа в ЗАГС. Девушки позади нее что-то недовольно щебетали, Бельская-старшая закатывала глаза, а сама Анна освещала своей улыбкой весь пасмурный город. Петя невольно застыдился, что так бессовестно как собака напился, заставив невесту провести неприлично много времени на улице в одних свадебных туфлях. — Я уж было подумала, что ты перепил и застрял где-то в России, мой дорогой! — воскликнула Анечка, сгребая жениха в объятья. Костюм идеально сидел, галстук было ровно завязан, мужские туфли совсем не жали, и даже волосы возвращались к своему привычному состоянию. Петр облегчённо выдохнул и уверенно подмигнул волшебнику Рылееву, который одними губами прошептал «у д а ч и». — Что ты, Анечка, разве я мог так поступить! — Петя покраснел, посинел, позеленел, подцепил невесту под руку, и пара двинулась в зал дворца бракосочетания. Ресторан выбирали исключительно из предпочтений невесты: основную часть бюджета взял Щербатов, дядюшка невесты, в качестве подарка на свадьбу, так что какие-то детальки интерьера, тюль, салфетки, тарелки — все было в нежно-голубом цвете, что и вызвало тупую шутку Пестеля, адресованную своему спутнику «смотри, они такие же голубые, как большая часть мужиков в этом зале». Букет Аня по традиции кидала, пусть и ловили его только три девушки в этом зале, одна из которых была бывшая девушка самой Ани, другая — Рылеева, а третья, и вовсе, полгода назад развелась с Трубецким. Ловили, ловили, а прилетело...в Романова. Естественно, ржали все долго, а Паша только мило чмокал «свою невесту» под тупые смешки. Время перевалило за девять, совсем стемнело, когда запьяневшая толпа начала кутить. — Остановите это! Остановите! —Муравьев-Апостол засуетился, пытаясь предотвратить неизбежное, но было слишком поздно. Музыка из колонок зашумела, вслед за Мишей в центр зала вылетел настолько же подвыпивший Кондратий, схватив микрофон. — Да ладно тебе, когда ты ещё такое услышишь! — прыснул Трубецкой, усаживая друга обратно за столик. Микрофоны были включены, обратного пути не было и парни наперебой запели песню из двухтысячных. — Сёрежа! — нараспев вскрикнули Рылеев и Рюмин в два голоса. — Я тебя любила тоже. Каждым миллиметром кожи. Серёжа, я буду очень скучать. Серёжа, мы с тобою так похожи. Пусть намного я моложе. Серёжа, пора тебя потерять. Зал не то что бы пустовал, но людей с каждым часом оставалось все меньше — маменька и дядя Бельской-Каховской уже уехали, ссылаясь на утренний рейс, подруга танцовщица-черкешенка должна была уйти из-за грядущего выступления в Московском Большом театре. — Пишу тебе письмо и как всегда сжигаю в нем строчка из хита «лишь о тебе мечтаю», А завтра мы увидимся с тобою снова, но мимо ты пройдешь мне, не сказав ни слова. Пишу тебе стихи и как всегда сжигаю и в этих строчках я лишь о тебе мечтаю. Писать стихи мне для тебя совсем не сложно, ну, все целую, ниже подпись «Твой Сережа». — не уставали Рылеев и Рюмин. Из близких подруг Анны оставались Наташа Тевяшева, бывшая неудавшаяся любовь Рылеева, и Катерина Лаваль, имевшая раньше виды на Сергея. — Петь, — Аня чуть толкнула новоиспеченного мужа, — а у тебя есть...ну, эти... — Комплексы? — Каховский нахмурился, переваривая вопрос. — Да нет же, гетеросексуальные друзья. — мягко сказала Аня, обводя взглядом зал. Миша и Кондратий, как те самые клише двух лучший подружек, влезающих в дурные затеи друг друга, и продолжали распевать песни про своих Сергеев, которые явно не собирались заканчиваться. Паша и Ника тихо ворковали в углу, часто целуясь и рассматривая фантики от жвачек лав из, которые выиграли в каких-то тупых конкурсах, от которых молодожены сначала планировали отказаться, но почему-то передумали, пусть и не зря. — Я же говорил уходить надо до следующей бутылки! — недовольно вздохнул Трубецкой, оттаскивая Рылеева от Рюмина, голосящих на весь Солнечный. — Ведь ты как я! — вскрикнул поэт, вырываясь из хватки парня. — А я как ты! — отвечал Мишель. — Мы как две капельки воды! Ладно, стоило признать, что хотя Рылеев и Бестужев, типичные лучшие подружки в стиле сериала с нетфликса, могли из нежных и ранимых бабочек перетрансформироваться в два разъярённых шкафа, метко махая кулаками, или наоборот — спиться в хлам, что, казалось бы, не вязалось с первоначальными образами милого поэта и улыбчивого мальчика одуванчика. — Вот по этому я и не пью с ними больше бокала! — вздохнул в тон Трубецкому Муравьев-Апостол, открывая дверь на задние сидения и пытаясь усадить туда своих кавалеров. Ночь давно вступила в свои законные права, обволакивая Петербург темной оболочкой, и из окон машины Сергея была видна набережная Фонтанки, мимо которой они приезжали. На задних сиденьях мирно спали Кондратий с Мишелем, громко сопя, выдохшись после сумасшедших плясок в тесном автомобиле под излюбленную песню «люби меня по-французски», которую Бестужев-Рюмин очень пытался спеть по-другому. Трубецкой и Муравьев-Апостол негромко обсуждали премьеру нового фильма о декабристах, стараясь не разбудить своих спутников.

***

Паша зацепился рукой за какой-то бортик, который нашел на ощупь, и с помощью него легко взобрался наверх, чувствуя прохладный обдувающий воздух. Бутылка вина приземлилась рядом, а Пестель, отдышавшись, вернулся к входу на крышу, подавая руку Коле. Вид с новой шестиэтажки на ночной город открывался поистине волшебный. Виднелась яркая подсветка на здания, размыто освещал улицы Петербурга тусклый свет фонарей, даже светящиеся вывески на торговых центрах добавляли необъяснимого в атмосферу этой ночи. Затащить на чужую крышу чужого дома в чужом районе Колю, никогда таких развлечений не признававшего, было очень не просто, но бутылка алкоголя обещала скрасить эту ночь, пусть Романов теперь и понимал, что лучше уже быть не может. — Держу пари, лет пять назад ты даже не мог подумать, что будешь сидеть со мной на крыше и пить дорогое вино из горла. — вкрадчиво шептал Пестель на ухо, спрятанное за прядью игривых кудряшек. Они потеряли счёт времени в бессмысленных разговорах и кратковременных споров, прерывающихся поцелуями. — То, что я буду пить из бутылки на крыше или же, что буду делать это целуясь с тобой? — он несмело коснулся синяка у брови, нежно поглаживая его. — Не следовало тебе лезть в это дело. — Следовало молчать, пока этот урод поливал бы тебя грязью направо и налево? — Пестель сразу надулся, чувствуя себя ущемленным, но после тяжело вздохнул. — Я думал, ты пошлёшь меня после того, как я тебя...ударил. Я не хотел тебя бить, то есть хотел, но не тебя. — Было неприятно, не спорю, — насмешливо хмыкнул Николай, — но если это стоило того, чтобы быть с тобой — я готов потерпеть ещё разок. — они рассмеялись, соприкасаясь губами, вырисовывая непонятые искусные движения. — Ники. — Паша вжался всем телом в объятья парня, зажмуриваясь от удовольствия. — Я так люблю тебя. Мир вдруг сделал кувырок, перевернулся, сделал сальто, остановившись. — Я очень люблю тебя. — выдохнул Романов, носом зарываясь волосы на макушке Павла. — Смотри, какого рассвета мы дождались. — он ещё раз обвел влюбленным взглядом сначала парня, а потом питерское небо, украшенное утренними лучами солнца. Коля осторожно прижался к Паше и счастливо зажмурился, впечатываясь губами куда-то в пестелевскую ключицу так, что последний задержал дыхание, растягивая момент. Красота была невозможная: словно небо плакало нежно-коралловыми слезами счастья, обнимая просыпающийся город в тот момент, когда Николай только задумался о желании упасть и уснуть.

Облака беспечные золотом окрасились, На востоке, призрачный, засветился центр. На мели лягушки в серой тине спрятались, Отгуляв на заводи свадебный концерт. И скользит по озеру месяц бледно-матовый, Оставляя в зеркале лучезарный след. Скоро за околицей вспыхнет луч агатовый - Ночка синеокая свой откроет плед. А над речкой сонною, будто в старь былинную, Пар, почти невидимый, лебедем плывёт. И в рассветной накипи розовой картиною Мир в нерастревоженной тишине встаёт! «В рассветной накипи» — Александр Анатольевич Губенко.

— А дальше что? — Коля воодушевленно, но устало положил голову на плечо парню, захватывая в кольцо из своих рук вокруг груди. — В смысле что дальше? — надуто-недовольно хмыкнул Паша, отстраняясь от Романова и смеряя его взглядом «ты чо дурак бля». — Тебе же букет букет по голове прилетел, все, не отделаешься от меня. Надену парадный мундир, висюльки, звенелки, все дела и просить тебя у государя-императора, может и полцарства отхвачу. — Пестель осторожным движением наклонил кудрявую голову, целуя прямо в макушку, где было небольшое скопление завитушек. — Пааааш, — Коля устало вздохнул, снова облокачиваясь на парня, — Я пьяный в доску и хочу пончики с малиной. — Павел звонко рассмеялся, слизывая с аккуратных губ остатки алкоголя в поцелуе. Утреннее солнце на противоположном краю неба улыбалось.