Соучастник

Time will help you through But it doesn’t have the time To give you all the answers To the never-ending why

«Проклятье, почему я?» как-то беспомощно спрашивает Маккой спустя час напряженной тишины. В его голосе слышны нотки злости, но она пока еще ненастоящая, а вот усталость – неподдельная. Бедняге все-таки не удалось выспаться. Они мчатся по шоссе в соседний штат; радиоволна назойливо шипит, потеряв сигнал, прохладный воздух льется в приоткрытое окно, и никто, никто их не преследует, но Маккой все равно превышает скорость как минимум на пятнадцать миль в час. Почему он? Да вот именно поэтому. И потому, что его руки на руле не дрожат, он дышит ровно, и глаза неотрывно смотрят на дорогу, зеленые в свете яркого полуденного солнца. Потому что вокруг глаз – тонкие морщинки, и уголки сжатых губ опущены вниз. Он на взводе, разумеется, еще бы он не был, и то, что он сдерживается, только является признаком того, насколько мощным будет последующий взрыв. Но Джим готов к этому, ему всегда нравилось думать, что в отношении других людей он был довольно-таки толстокож – в этом ему очень помогало умение мастерски плевать на мнение окружающих. В этом плане он был почти пуленепробиваемым, но с годами он стал еще и маккоеустойчивым, а это уже совершенно новый уровень. На самом деле у Джима и самого был огромный список вопросов, начинающихся с «почему». Почему иногда хочется жить вечно, а порой просто лечь и сдохнуть на месте? Почему в детстве он мечтал стать космонавтом, моряком или крутым мафиози, а стал скучным взрослым? Почему, когда ему было одиннадцать, мать оставила его на попечение старшего брата и умотала в Европу? Почему люди продолжают оставлять его, хотя он вроде бы не так уж плох? Почему, сколько бы он не пил, счастливее он не становится? И как часто бы его не били, дури в его голове остается предостаточно? Почему я сделал то, что сделал? Почему то, почему сё. С каждым годом список вопросов становился все длиннее, а ответов по-прежнему не предвиделось. А почему Маккой? Так это вообще не вопрос. «Ну а кто еще?» пожимает плечами Джим. В какой-то момент он понимает, что все еще держит пистолет на коленях, палец дергается на курке, и ему снова становится смешно. Он потирает переносицу, пытаясь прикрыть ладонью нервную улыбку – его губы как будто дрожат, на самом деле он весь дрожит; при каждом вдохе воздух свистит и щекочет легкие. Оказывается, он не выпускал пистолет из рук с самого утра. Рукоять нагрелась и кажется почти обжигающе горячей. Повертев пушку в руках, он в итоге небрежно бросает ее на заднее сиденье. Потом он ловит на себе напряженный взгляд товарища и закатывает глаза. «Что?! Он не заряжен!» «Ты… это что-то с чем-то,» выдыхает Маккой. «То есть, когда ты проснулся с утра и решил вместо завтрака ограбить банк, первым, кто тебе пришел на ум в качестве водителя и соучастника, был я?» «Ну да, мы же друзья. И у тебя отличная тачка.» «Мы соседи, Джим!» громко восклицает Леонард. Джим чуть не подпрыгивает, но потом заливается смехом. Маккой, он такой, с виду – ни дать, ни взять черная грозовая туча, то и дело плюющаяся молниями и раскатами грома. Колючий ёж, но на самом деле – мягкая подушечка для булавок, и все острые иглы, торчащие из него, на самом деле воткнуты кем-то другим и направлены в самое его сердце. Но это грустно, об этом потом, думает Джим. «Да ладно тебе, ты меня обожаешь…» начинает он, но Маккой не дает ему договорить. Он громко фыркает и поворачивает голову, чтобы посмотреть Джиму в глаза. Если бы взгляды могли убивать – Джим бы умер и воскрес уже тысячу раз только за последний час. «Ладно, допустим, мы друзья… Значит, это твое представление о дружбе? Ничего не объясняя, просто втянуть меня во все это дерьмо?! Гребаный боже, это просто… немыслимо. Мог бы просто одолжить у меня чертову тачку.» Леонард отворачивается и снова сверлит глазами выцветший асфальт пустого шоссе. «Ты вечно влипаешь во всякие истории, Джим, но это...» На это Джиму абсолютно нечего ответить, поэтому он просто пожимает плечами, прекрасно зная, как это раздражает его товарища. Для человека, который вечно стремится оставить за собой последнее слово, он на самом деле понятия не имеет, как реагировать, когда его оставляют без ответной реплики. Джим с самого начала знал, что его план – гениальный, блестящий, отлично продуманный, – не мог не сработать, однако имел одно провальное место, а именно – Маккой ни за что бы добровольно не согласился во всем этом участвовать. *** Утро выдалось поистине чудесным. В ясном небе сияло бодрое мартовское солнышко и воспрянувшие духом птицы драли глотки за окном, наперебой крича: «Весне дорогу, ублюдки!» В 9:30 Джим, уже полностью одетый для предстоящего мероприятия в удобные кроссовки, спортивные штаны и легкую куртку, аккуратно постучал в дверь комнаты своего соседа. Тот уже сутки не выходил из своей берлоги и, наверняка, пребывал в отвратительном расположении духа, но Джим был не из тех, кто боится трудностей. В груди его кипел готовый взорваться в любую минуту вулкан. «Что. Тебе. От меня. Надо. В такую. Срань.» «Проснись и пой, радость моя!» Джим сунул растрепанному Маккою в руки термокружку со свежезаваренным кофе, с молоком и без сахара, как тот любил. Если уж будишь человека с утра – будь добр приготовить ему правильный кофе. «Мне нужна твоя помощь. Подбросишь меня до работы?» спросил Джим с самым невинным выражением лица. Маккой ответил ему хмурым взглядом и задумчиво почесал давненько небритую щеку, но, отпив кофе из кружки, согласно кивнул и направился к выходу. Он явно все еще не проснулся и действовал в режиме зомби-автопилота, что вполне себе соответствовало намеченному плану. Еще его хотелось приобнять и пригладить торчащие в разные стороны волосы, но это в план не входило. «Что, даже не переоденешься?» спросил Джим. На Маккое был мятый свитшот с логотипом Университета Миссисипи, клетчатые пижамные штаны и шерстяные носки разного цвета. «Какая тебе разница, как выглядит твой извозчик?» мрачно ответил Маккой и надел шлепанцы прямо на носки. Джим еле сдержал рвущийся наружу вопль отчаянья, но вовремя взял себя в руки. В 9:34 он зашел в комнату соседа и смел из его шкафа все шмотки, без разбора, в огромную дорожную сумку. Как-то печально, что за два года у Маккоя так и не накопилось особенно много вещей. Как будто он всегда был готов сорваться в путь, или снова все потерять, с грустью подумалось Джиму. Он догнал друга уже у машины и напялил ему на голову свою старую потертую бейсболку. «Ты сдурел?» прорычал Маккой. «Чтобы солнце в глаза не светило,» развел руками Джим. «Все ради нашей с тобой безопасности.» «Ага, как скажешь.» Маккой натянул кепку поглубже, так что было почти не видно глаз, и Джим, оглядев его еще раз, удовлетворительно кивнул. «Поехали.» Маккой никогда прежде не был в банке, где работал Джим, поэтому он послушно следовал его указаниям и сворачивал, где нужно, все еще пребывая в сомнамбулическом состоянии. В 9:56, на перекрестке Мелроз-Авеню и Сансет-стрит Джима слегка кольнула совесть, но он быстренько задушил ее. Ровно в 10:00 Маккой припарковался в указанном Джимом месте у почты, напротив здания банка. Улицы были восхитительно пусты. «Так, ты посиди здесь пока, кофейку попей. Из машины не выходи, мотор не глуши. Я сейчас приду.» Джим вытащил из бардачка шапку-балаклаву и пистолет. Балаклаву он натянул на голову и критически оглядел себя в зеркале козырька машины, подмигнул своему отражению, снял пистолет с предохранителя и громко выдохнул: «Ну, вперед и с песней.» «Ага,» сонно ответил Маккой. «Стой, а зачем мы здесь, ты же тут больше не работаешь. Эй, Джим, что ты делаешь?» В 10:10 Джим закинул плотно набитую спортивную сумку на заднее сидение, плюхнулся на пассажирское кресло и скомандовал: «Погнали!» *** Они были знакомы ровно два года. Не то, чтобы Джим считал дни, просто они познакомились в день его рождения, а он всегда праздновал его, можно сказать, с размахом. Если он на следующий день не просыпался в полицейском участке – это было очень необычно. А все необычное сразу запоминается. Жизнь Джима тогда ушла в очередное крутое пике – он только закончил университет и творил черти что, то ли по привычке, то ли из страха перед неопределенностью будущего. Если быть уж совсем точным, познакомились они уже на следующий день, когда Джим лениво потянулся в постели, и откуда-то слева раздался поток такого забористого мата, что он аж заслушался. «Проблемы?» спросил Джим сипло, даже не пытаясь быть вежливым. Он знал, как обычно это происходит. Хорошо еще, если они сваливали до его пробуждения, в противном случае начинался этот спектакль с неизменными репликами «обычно я так не делаю» и «я обязательно позвоню». Порой присутствовали элементы импровизации – однажды ему даже попытались заплатить. Джиму не терпелось услышать, что заготовил его сегодняшний посетитель. Сквозь неплотные занавески в комнату врывался безжалостно яркий свет позднего утра, и на выцветшем ковре с проплешинами плясали солнечные зайчики, перепрыгивая через небрежно разбросанную на полу одежду – его и незнакомца в его постели. В ответ же раздался стон, наполненный такой смесью боли, тоски и отчаянья, что Джим до какой-то степени даже проникся сочувствием. Похмелье. Еще до того, как открыть глаза, он понял, что этот день можно было сразу вычеркивать из жизни. Не стоило даже пытаться его прожить по-человечески. Впрочем, если бы он только мог, он бы вычеркнул из жизни последние года два, или даже все двадцать три. «Я проспал,» прохрипел незнакомец и сел в постели. «Бля.» Джим, стараясь не делать резких движений, аккуратно повернулся, и был встречен великолепным видом бледной спины с россыпью веснушек на широченных, но скорбно поникших плечах – незнакомец сидел на краю кровати чуть сгорбившись, уронив голову в ладони. Горе-то какое, проснуться с похмелья в постели с мужиком и опоздать на сраную работу, подумал тогда Джим, чувствуя, как в нем закипает знакомая ярость. «Ну так беги давай, я тебя не задерживаю,» бросил он язвительно. Ему не терпелось вытравить незнакомца из квартиры, накрыться одеялом с головой и попытаться силой воли загнать себя в кому на ближайшие сутки. «Бесполезно, слушание уже прошло без меня,» сказал незнакомец и обернулся, по-видимому только для того, чтобы бросить на Джима раздраженный взгляд. Взгляд этот весил целую тонну. У Джима все его желчные комментарии тут же встали поперек горла. «Ты что, преступник?» «Нет, я развожусь,» ответил мужчина и посмотрел на него как на идиота. «Если бы я был преступником, без меня они бы точно не начали.» «Ну да, точняк… Но ты все равно иди давай,» капризным тоном заявил Джим. «Я собираюсь еще поспать.» Он осознавал, что ведет себя как полный придурок, однако желание спать перевешивало желание узнать мрачноватого брюнета поближе. На плече незнакомца красовался багровый след укуса, вид которого вызвал у Джима приступ фантомного стыда и легкое возбуждение. От этого еще больше хотелось окопаться под одеялом и месяц не выходить на улицу. Мужчина выразительно вздернул бровь и усмехнулся. «А ты из тех, да? Прешься от того, что все кругом тебя ненавидят…» Он не спеша оделся, а на выходе хлопнул дверью так, что Джим чуть не вывалился из кровати. Так получилось, что они встретились через неделю в том же баре, и Джим уже был готов идти на штурм симпатичной шатенки, с которой они играли в гляделки последний час или два, но у Маккоя была такая пустота в глазах – стоило только взглянуть в них, как Джима тут же затянуло. Все-таки был у него пунктик насчет таких вот безнадежных, вечно невыспавшихся, небритых. Рыбак рыбака, или что-то вроде того. Он не дошел до столика шатенки, вместо этого он свернул по пути и плюхнулся на диванчик напротив Леонарда. Тот скривился, будто у него внезапно разболелся зуб. Джим ничуть не смутился и поинтересовался, как продвигается его бракоразводный процесс, и Маккой мрачно сказал: «У меня ничего не осталось.» А Джим ответил, пожав плечами: «У меня никогда ничего и не было. Выпьем за это?» «Не, ты не понимаешь. У меня двадцать пять долларов на счету, и я уже три дня сплю в своей тачке на парковке Макдоналдса.» «Мой лендлорд задрал аренду и пообещал вышвырнуть мои шмотки на улицу, если я не заплачу за следующий месяц вперед.» «Блин, мужик, но твоя хата – настоящая дыра!» «Так и я о чем!» Маккой рассмеялся в ответ, искренне, от души. Это потом Джим узнал, что тот находил смешными довольно странные вещи. В ту ночь они напились опять, и наутро проснулись в комнате Джима, на этот раз в одежде. Голова болела не так уж сильно, и Джим не пытался выставить Маккоя за дверь как можно скорее. Напротив, милостиво позволил ему отоспаться в своей кровати и принять душ. Джим беззастенчиво разглядывал своего нового знакомого, жалея, что у него не сохранилось абсолютно никаких воспоминаний о той первой ночи. Каким-то образом все закончилось тем, что больше они никогда не спали вместе, и даже никогда не упоминали тот единственный раз, но зато через пару недель они сняли дом. Маленький такой стремненький домик на окраине города, выкрашенный в самый неприятный оттенок серого цвета, который только можно найти на рынке дешевой акриловой краски. По крайней мере, они могли его себе позволить. Домик стоял на пригорке, и с обшарпанной веранды открывался отличный вид. *** «Джим, чем ты думал? Они найдут нас.Там же наверняка полно камер!» Маккоя накрывает вторая волна осознания того, во что он оказался втянут. В машине не то, чтобы жарко, но на его лбу проступили блестящие капельки пота, а на виске вздулась тонкая извилистая венка, и Джиму приходится проглотить желание провести по ней пальцем. Он отпивает из пластиковой бутылки, вода в ней нагрелась и стала немного солоноватой на вкус. Гадость. «Да нет, в банке - всего две. А та, что висит на здании почты, не работает уже два месяца. И я хакнул систему видеонаблюдения неделю назад. В момент ограбления все камеры отключились. Они даже не сразу поняли, что их грабят. Охранник в это время смотрел запись, сделанную на прошлой неделе.» «Напомни мне, как ты с такими талантами застрял в отделе кредитов,» ехидно спрашивает Маккой, но в его голосе слышится явное облегчение. «Вообще-то я работаю в службе финансовой безопасности. Ну, то есть работал.» «И внезапно выясняется, что я совсем ничего о тебе не знаю.» «Ну а что ты хочешь знать? Я расскажу. У меня богатое криминальное прошлое. Подростком я травкой приторговывал. Еще пару раз угонял тачки. Не смотри на меня так, я просто хотел покататься.» Джима несет и останавливаться он не собирается. Он всегда считал своей святой обязанностью развлекать водителя во время долгих поездок. Вообще-то он многое уже рассказывал Леонарду, и про отца, что умер, не дождавшись его рождения. И про мать, что не могла усидеть на месте и осесть ни в одном из штатов, а потом и вовсе укатила в Европу. И про отчима, который хоть и был бравым и честным копом, лупил их с братом почем зря по поводу и без. И про брата, который, как только окончил школу, слинял искать себе лучшей жизни на западном побережье. И про юношеские годы, когда Джим бунтовал, как и все подростки, ради самого акта мятежа. Просто всегда оставлял за скобками все самое смачное, как он сейчас понял, потому что хотел казаться лучше в глазах Маккоя, который, несмотря на свой бурный нрав, имел кристально чистую биографию. Но теперь-то было все равно. Наоборот, теперь в Леонарда надо было, фигурально выражаясь, потыкать палочкой, чтобы тот выпустил всю свою ярость. Это им обоим пошло бы на пользу. «Меня почти ни разу не поймали. И я всегда возвращал их на место без единой царапинки. Что? Я отличный водитель. Мы, кстати, можем поменяться. Я боюсь, ты своими тапками можешь за педаль зацепиться. Или можно заехать в магазин и купить тебе более удобную обувь. Денег у нас теперь навалом.» «Ты совсем сдурел?!» возмущенно восклицает Маккой. Джим откидывается на сиденье, закидывает руки за подголовник и закрывает глаза. Делов-то. «Не хочешь – не надо. Наше дело предложить.» «Я поверить не могу, так ты был малолетним нарушителем? То есть, в это я как раз могу поверить, но как тебя после этого взяли на работу в банк?» «Ну, я хакнул базу данных полиции и потер пару записей…» «Я даже жалею, что спросил.» *** Джиму даже спрашивать не пришлось, довольно быстро он и сам понял, в чем был камень преткновения между Леонардом и его бывшей женой, ну, не считая его вздорного характера. Маккой был хирургом-травматологом, и не просто много работал, он проводил в госпитале почти все свое время. В те редкие моменты, когда он все-таки появлялся дома, он по большей части пребывал в состоянии мрачного, но вполне себе безобидного зомби, а по ночам он порой страдал бессонницей, которую с переменным успехом лечил алкоголем. Так себе кандидат в мужья, но зато такой образ жизни делал его идеальным соседом и собутыльником. А вот характер у Маккоя и впрямь был вздорный. Он так любил поспорить, что порой вступал в полемику с телевизором. По его собственному заявлению, единственным, что он не переносил, была человеческая тупость. Но, по правде говоря, Джим до этого никогда не встречал человека, способного так искренне, так люто ненавидеть слишком плотно закрытую банку с солеными огурчиками, или табуретку, внезапно оказавшуюся у него на пути, или сгоревший тост. Все эти мелочи вызывали бурные потоки возмущения, но все меркло по сравнению с реакцией на Джима, порой заявляющегося с подбитым глазом или рассеченной губой. Как правило, все начиналось со страдальчески возведенных к потолку глаз и протяжного «Ну почему?». Потом Маккой набирал обороты и, яростно обрабатывая джимовы синяки и ссадины, зачитывал длиннющую лекцию о вреде алкоголя и блядства, и неумения держать язык за зубами. «Слабоумие и отвага – твой девиз по жизни, да?» Он говорил это так часто, что у Джима чесались руки пойти и набить себе это на груди, да непременно с какой-нибудь нелепой ошибкой. Хуже было только когда Джиму как-то вздумалось слечь с бронхитом. Лечил Маккой тщательно и с пристрастием, ни на секунду не давая своему пациенту забыть, что он единственный, единственный!!!, кто умудрился подхватить эту заразу во всем штате в июле. В июле! Маккой лично выписал ему больничный, и все их разговоры сводились к следующему: «Пивком поделишься?» «Нет, ты болеешь.» «Мне скучно, я хочу гулять.» «Нет, ты болеешь.» Спасибо, хоть не предложил писать в утку. Словосочетание «постельный режим» до конца жизни будет вызывать у Джима содрогание. Чудная выдалась неделька. Но это совершенно отдельная тема. Потребовалось какое-то время на то, чтобы понять, что это было просто проявлением маккоевского неравнодушия. В отличие от того же Джима, Леонарду, который по долгу службы насмотрелся на всякое, и, казалось бы, должен был уже смириться, было по-своему до глубины души не плевать на людей. И это, раз уж они не сговариваясь решили оставить свои отношения исключительно дружескими, вызывало у Джима крепкий ментальный стояк. Но по поводу драк и пьянства – чья бы корова мычала. Однажды Маккой умудрился сцепиться с каким-то быком в баре, и Джиму еще хватило ума за него заступиться, что им обоим наваляли, а в итоге виноват все равно почему-то оказался Джим. Спустя несколько месяцев Джим нашел работу в банке в западной части города, а Леонард оброс кое-какими вещами, и жизнь каждого из них вошла в более-менее ровную колею, а точнее в две параллельные колеи, которые не пересекались. Они вроде как те два поезда из задачи по математике, которые идут по разным путям в одном направлении из пункта А в пункт Б, и иногда останавливаются в пунктах В, Г, Д и т.д., чтобы вместе выпить. Дурацкая метафора. На человеческом языке это с натяжкой можно назвать дружбой. Но Джим все чаще ловил себя на мысли, что ему не хотелось бы, чтобы их пути расходились. У него никогда толком не было друзей – в детстве они много переезжали с места на место, а потом, когда осели в Айове, Джим уже избавился от привычки привязываться к людям. Он легко заводил знакомства, но также легко рвал связи без особых сожалений. Напротив, идея сблизиться с кем-то по-настоящему пугала его. И дело даже не в том, чтобы найти кого-то чтобы поболтать по душам, о нет. Напротив, у него было достаточно слезливых историй в запасе, чтобы затащить любую особь женского пола в постель. А все этот долбаный материнский инстинкт, который был отлично развит, похоже, у всех, кроме его собственной матери. Ну а если заикнуться о проблеме безотцовщины… Он мог встать посреди любого бара (ну почти) и выкрикнуть: «Я вырос без отца!» Кандидаты на роль «папочки» прямо-таки в очередь выстраивались. Какая жалость, что эффект, как правило, заканчивался на следующее утро. Но и в этом была своя особая прелесть, которую Джим научился ценить со временем. Порой ему тоже не спалось, и он выходил на веранду покурить, и частенько заставал там Леонарда, сидящего на крыльце с ноутбуком на коленях, бессмысленно пялящегося на огни города широко раскрытыми глазами. Глаза у него были того хамелеонистого цвета, что мог быть карим, янтарным или зеленым, в зависимости от времени суток или фазы луны. Говорить с ним было легко – он никогда не лез с непрошенными советами, но мог сочувственно похлопать по плечу, отпустить меткий и саркастичный комментарий или искренне повозмущаться по поводу того, что волновало Джима на этот раз. Сарказм Маккоя был настолько силен и всемогущ, что отпугивал не только людей, но и разгонял любые метафорические тучи – мрачные мысли и надуманные Джимом неприятности. А еще он был полон поистине кошмарных историй из своей медицинской практики, которые рассказывал, как смешные анекдоты. К счастью, далеко не всегда в конце кто-то умирал. Видимо, Маккой все-таки был хорошим врачом. *** «Почему волки воют на луну?» «О боже мой, открой гугл. Они не на луну воют, а просто воют по ночам, потому что ведут ночной образ жизни, а вой – это такая форма общения.» «Я ненавижу Айову, почему я никак не соберусь уехать отсюда?» «Ответ на этот вопрос, Джим, ты точно в гугле не найдешь. Может объяснишь мне, что там происходит, а?» А происходило следующее: он и Маккой стояли у окна, а за окном, в ярком свете полной луны, аккуратно припаркованную у дома машину Джима разносил в хлам монтировкой какой-то крупный мужик в клетчатой рубашке. Его перекошенное от ярости лицо украшали поистине шедевральные усы в форме подковы, и Джим без труда узнал в нем Хендорфа, мужа Тамми, очаровательной официантки из круглосуточной закусочной напротив его любимого бара. Джим частенько шел туда заесть печаль, если бармен вдруг любезно просил его покинуть заведение. «Чем ты его так расстроил?» «Возможно был слишком мил с его женой. Но он меня первый педиком назвал, так что я, можно сказать, защищал честь всех бисексуалов страны. Кто-то же должен!» «Ну да, ну да…» подозрительно прищурился Маккой. Глаза у него в тот вечер были карие с янтарными всплесками. Хендорф перемежал удары монтировкой по капоту с воплями: «Джим Кирк! Выходи!» и «Гребаный ублюдок, я найду и убью тебя!» «Он посылает смешанные сигналы. Думаю, я, пожалуй, останусь внутри.» Джим громко вздохнул, когда монтировка пробила лобовое стекло автомобиля. «Удивительно мудрое решение,» одобрил Маккой и задернул штору. «Полицию будем вызывать?» «Неа,» беспечно пожал плечами Джим и отправился к холодильнику за пивом. «Что новенького?» «Сегодня никто не умер,» мрачно отозвался Леонард. Он уселся на диван с пультом в руке и уставился в выключенный телевизор. С улицы продолжали доноситься звуки бьющегося стекла. «А у тебя?» «Мать звонила. Поздравила с днем рождения.» «Но до твоего дня рождения еще целый месяц!» Маккой удивленно приподнял бровь. Он выглядел таким растерянным и истощенным, усталость была во всем - в наклоне головы, в уголках надменно изогнутых губ, в тенях на заострившихся скулах. Из госпиталя ушли сразу несколько врачей, и у него заметно поприбавилось работы. Джим его почти не видел дома. «Ага. Я решил, что будет невежливо ее поправлять.» *** «Ты ограбил блядский банк! И сделал меня соучастником!» в пятидесятый раз взрывается Маккой. Он продолжает злобно гнать, и Джим вздыхает. Он и сам любитель быстрой езды, но не хотелось бы, чтобы их остановили за превышение, это было бы чертовски некстати. Но он не самоубийца, делать Леонарду замечание сейчас, когда тот еще не выпустил весь пар, поэтому он просто смотрит в окно на бескрайние поля и аккуратные фермерские домики вдалеке, и ядовито синее небо в мелких пушистых облачках. «С днем рождения меня,» думает он, и его наполняет пьянящий восторг. Он все-таки сделал это, он вырвался, и как! Осталось только уладить еще одно дельце. «Да ладно тебе, неужели тебе никогда в жизни не хотелось сделать что-нибудь этакое? Прыгнуть с парашютом, или там...» «Спиздить кучу денег?! Нет, никогда!» «Послушай, да все как-то само собой закрутилось, сперва эта Дженни, потом тебя уволили, и ты сам знаешь, как я ненавижу этот дурацкий город, и этот чертов банк, и…» «Если тебе хотелось обсудить мою провальную карьеру и свои неудачные похождения, ты мог бы просто пригласить меня в бар.» «…И ты не сказал мне, что собираешься вернуться в Джорджию.» Это заставило Леонарда закусить губу и умолкнуть на секунду. «Что ты хакнул, чтобы узнать об этом?» «Ничего. Пришло письмо из центрального госпиталя Атланты,» немного виновато отвечает Джим, совершенно не чувствуя за собой никакой вины. «Точно. На мою электронную почту,» говорит Маккой и кривит рот в горькой усмешке. «Ты как-то проверял свою почту с моего телефона и забыл разлогиниться. А я тебе всегда говорил, что…» «Виновен! Как-то не подумал, что ты будешь шариться в моем спаме.» Джим закатывает глаза и замолкает. Крыть ему нечем, но никто не обещал, что будет легко. Когда они проезжают зеленую табличку с указателем на Вильямсбург, он командует: «Сверни на следующем съезде. Надо кое-куда заскочить.» Маккой отрывает взгляд от дороги и пристально смотрит на Джима. Он не говорит ни слова, но посыл примерно такой: никак не пойму, ты идиот или просто мудак? Бодро щелкает сигнал поворотника. После съезда дорожное покрытие меняется – асфальт более темный и мягкий, и больше не гудит, как на шоссе. В машине становится невыносимо тихо. «Почему ты мне не сказал?» едва слышно спрашивает Джим. *** Две недели назад, возвращаясь домой после абсолютно безрадостного, высасывающего все жизненные соки рабочего дня, Джим застал Маккоя сидящим на крыльце с угрюмым выражением лица. Джим бы спросил: «Что такой тухлый, кто-то умер?», но в случае его соседа, это легко могло оказаться правдой, поэтому он ограничился только первой частью вопроса. «Меня уволили,» ответил Леонард голосом, лишенным всякого выражения. Джим молча присел на крыльцо рядом с другом. Недавно прошел дождь, доски веранды были сырыми и холодными, от Маккоя же исходило знакомое тепло. Сгущались сиреневые сумерки, в городе начали зажигаться фонари и окна домов. Джим протянул руку и щелкнул выключателем, загорелись рождественские огни, обвивающие столбы веранды. Они так и не убрали их с прошлого нового года, и часть лампочек давно перегорела, но все равно от этой глупой мишуры создавалось ощущение праздника. Вот только праздновать в тот день было нечего. Джим не стал засыпать Маккоя вопросами, решил подождать, когда тот заговорит первым. Доктор хоть и был довольно болтливой особью с впечатляющим словарным запасом, терял все слова, когда был по-настоящему расстроен, а работа была для него всем. «Я накричал на пациентку, она подала на госпиталь в суд, и меня уволили.» «Погоди-ка, это та, что пять раз приходила, чтобы сделать снимок сломанной ноги?» Эта долгоиграющая история была предметов шуток номер один на прошлой неделе в резиденции Кирк-Маккой. И да, Джим отстоял право своего имени быть первым в честном поединке камень-ножницы-бумага. «Это та, что пять раз приходила сделать снимок здоровой ноги, да.» «Мне кажется, она просто клеилась к тебе.» «Ну, а вот теперь добилась моего увольнения. Как выяснилось, заведующая отделением только и ждала случая, чтобы меня вышвырнуть.» «Мария? Да она же всегда на тебя смотрела, как голодная львица на беззащитного ягненка...» Леонард пожал плечами. «О, ну прямо греческая трагедия. Не доставайся же ты никому,» горько усмехнулся Джим. Он облизнул потрескавшиеся губы, на языке остался привкус крови. «Что ж, я ее понимаю.» «Что?» «Ничего.» Джим бодро хлопнул друга по плечу. Он понятия не имел, как утешать людей, а тем более как утешать Леонарда. Тот, как правило, молча переживал все в себе. Все, что Джим обычно мог предложить – это выпивка и секс. Второй вариант, к большому сожалению Джима, тут явно не годился. «Почему бы нам не прогуляться до бара? Сегодня четверг, каждое третье пиво бесплатно.» Когда Маккой не двинулся с места, Джим обнял его одной рукой. «Мой отдел в банке закрывают. Реструктуризация, чтоб ее. Тысяча человек по всей стране остались без работы. Перевод в другое отделение мне не предложили, компенсацию зажали. Я дорабатываю последнюю неделю.» Леонард сочувственно хмыкнул. «Похоже, мы с тобой чем-то насолили мирозданию.» «Я надеру ему зад.» Джим улыбнулся и посмотрел в звездное небо. «Гребаное мироздание.» *** «Мне тридцать два года, чем я занимаюсь?» яростно шипит под нос Маккой, паркуясь напротив указанного Джимом фермерского домика. На солнце он сияет так, словно его недавно отмывали с отбеливателем, и Маккой щурится. «На, держи.» Джим протягивает другу солнечные очки, но в благодарность получает только злобный взгляд. Джим пожимает плечами и, захватив сумку с деньгами с заднего сиденья, легко выпрыгивает из машины. Он долго барабанит в дверь, прежде чем та, наконец, слегка приоткрывается. Из темноты дверного проема на него смотрят два испуганных синих глаза. «Малышка, тебя не учили не открывать дверь посторонним?» «Я видела тебя в окно. Ты не похож на преступника.» Джим почти слышит, как закатывает глаза в машине Леонард, и улыбается. «И мне девять лет, так что я уже взрослая.» Девочка гордо вздергивает подбородок, и Джиму приходится собрать все свои силы, чтобы не засмеяться. «Где твоя мама?» «Мама на работе. Я сегодня сижу с Дороти, у нее грипп.» «Ясно. Передай тогда маме вот эту сумку, ладно?» «Хорошо. А что мне маме сказать?» Девочка окидывает его недоверчивым взглядом, но берет сумку и ставит ее рядом с собой. «Как тебя зовут?» «Она меня не знает…» заминается Джим на секунду. «Но я привез то, что ей нужно. Ну, бывай,» говорит он в итоге с улыбкой и зачем-то отдает честь по-военному. «Ага.» Дверь немедленно закрывается, щелкают замки, а потом не слышно ни звука. Она наверняка стоит там, затаив дыхание, и ждет, пока он уйдет. «Дети, такие доверчивые. Ужас,» говорит Джим, садясь в машину. «А если бы я был бандитом?» «Джим…» «Не, ну правда?» «Ты что вот только что сделал? Ты сейчас отдал какой-то девочке сумку с деньгами? Сколько там было вообще?» «Я не знаю, не считал, но должно хватить.» «Хватить на что?» «На дом.» Маккой ничего на это не отвечает, только вздыхает и трогается с места. «Куда теперь?» «Не знаю, подальше отсюда. У нас бессрочные каникулы.» «То есть мы в бегах.» «Нет, у нас каникулы. Расскажи про Атланту.» «Нет, сперва ты расскажи, какого хера это сейчас было. Зачем ты заварил эту кашу? Почему ты втянул в это меня, черт возьми?» Джим изучает профиль товарища, вновь уставившегося на горизонт, но уже не так яростно, как ранее. Он больше не пытается прожечь лобовое стекло взглядом. Он соблюдает скоростной режим. Он начал оттаивать, и Джим знает, что теперь можно говорить. Тогда он рассказывает про Дженни М. Джойс, кассиршу в продуктовом магазине в Вильямсбурге, штат Айова, мать-одиночку, воспитывающую двоих детей. Сам он ее никогда в жизни не видел, но читал ее обращения в банк на отсрочку выплаты кредита, и ответные письма, в которых ей неизменно отказывали и грозились выселить из дома. Он проверил – долгов Дженни понаделал ее муж, а потом как ни в чем не бывало смылся в другой штат, оставив ее одну разгребать проблемы. Таких историй была куча, так или иначе они доходили до него, и безучастно смотреть на это все было тошно. Да далеко ходить не надо – карьера Маккоя развалилась у него на глазах из-за идиотского недоразумения, и он ничего не мог сделать, чтобы защитить его. И еще, до этого, когда развод оставил его без гроша в кармане только потому, что его бывшая наверняка спала с адвокатом. Мир был полон людей, в одиночку пытающихся противостоять волнам дерьма, накатывающим со всех сторон, просто потому, что так устроена вселенная. Потом еще рассказывает про то, как его последние полгода воротило от однообразной работы в банке, придирок начальства и сплетен и интриг среди коллег. Ему всегда хотелось стать чем-то большим, но на нем самом камнем висел кредит за обучение в университете, и в итоге его жизнь была похожа на болото, беспросветное, вязкое, с комарами и жабами, и подводными змеями. Он тонул в нем и злился, пил и дрался, и не находил в себе сил выбраться. А потом его вышвырнули с работы, и у него наконец-то появился повод. То, что Джим не рассказывает – как он испугался, когда прочел то самое письмо из центрального госпиталя Атланты, предлагающее доктору Маккою место в отделении травматологии. Джим конечно же проверил – зарплата была меньше, а работы еще больше. Очень было похоже на то, что руководство просто хотело воспользоваться идиотской ситуацией, в которой оказался Леонард с его подмоченной репутацией, и заполучить ценный кадр как можно дешевле. И то, что он об этом ничего не сказал Джиму, только свидетельствовало о том, что он был склонен принять предложение. Джима столько раз оставляли – его мать, потом старший брат, потом череда несостоявшихся друзей и мимолетных увлечений, и никто никогда не находил в себе мужества попрощаться. Они оставляли его позади так безжалостно, словно сбрасывали балласт. Порой мать звонила рассказать, как у нее там погода, посетовать на работу и пожаловаться на своего нового парня. Брат присылал открытку на рождество и сообщение с поздравлениями на день рождения. Но никто из них никогда не интересовался, как он. Как будто это нарушило бы идеальный баланс их жизней, в которых Джим - это что-то, навсегда оставшееся за бортом. Что-то, о чем подлежит забыть. Он знал, что Маккой так с ним не поступит; он до конца жизни будет звонить, чтобы справиться о здоровье, даже если жизнь забросит его на Аляску. Джим находил утешение в довольно пакостной мыслишке – если их и поймают, что маловероятно, их поймают вместе. И это он тоже не озвучивает. Ему всегда хотелось оставить что-то позади, сжечь мост-другой. И история Дженни из Вильямсбурга предоставила ему такую возможность. Кто в детстве не мечтал стать бесстрашным разбойником? «У тебя забавный способ решать проблемы, Джим,» только и говорит Маккой, выслушав его. И больше ничего. Они молчат до самой границы штата, потом они молчат еще, когда останавливаются заправить машину и молча перекусить невкусными хот-догами в забегаловке на обочине. Под внимательным взглядом Маккоя Джим протирает пистолет влажной салфеткой, аккуратно заворачивает его в бумажный пакет, и выбрасывает в ближайшую урну. В этой тишине у Джима есть время еще раз все хорошенько обдумать, и он думает, что он все равно прав. Он нашел дыру в системе безопасности, он провернул идеальное преступление и помог одной семье. Он только что совершил свой самый бескорыстный, он же – самый эгоистичный поступок в жизни, и наконец почувствовал, что может дышать. *** Жаловаться Маккой любил и умел. Например, он частенько жаловался на отсутствие у его соседа всякого уважения к личному пространству. «Что ты здесь делаешь?» спросил он как-то, едва разлепив глаза в шесть часов утра самой что ни на есть обычной субботы. Джим сидел на полу у стены в трусах и мятой майке, изучая потрескавшийся паркет с максимально заинтересованным видом. Полумрак, царивший в комнате благодаря плотным шторам, мало способствовал этому занятию. Он поднял глаза с пола и посмотрел на друга. «Смотрю, как ты спишь.» Маккой выразительно сморщил нос, типа, еще слишком рано для того, чтобы иметь дело с Джимом и всем сопутствующим ему дерьмом. Он терпеть не мог, когда его беспокоили по выходным, которых у него было не так уж много, и проводить их он предпочитал строго в горизонтальном положении. «Не, серьезно. Что ты делаешь в моей комнате?» Джим пожал плечами. «Прячусь. Даю даме возможность уйти. Забыл, как ее зовут. Хочу избежать неловкого момента.» «О, да ты настоящий джентльмен.» «А то…» «Собираешься на полу теперь спать? Не будь идиотом, иди сюда.» Маккой широко зевнул и подвинулся к стене, освобождая Джиму место в кровати, и, по всей видимости, провалился обратно в сон. Джим нырнул в постель под огромное одеяло, оно было мягким и приятно тяжелым. И зачем ему такое, подумал Джим с завистью, он же горячий, как печка. Сам Джим все время мерз по ночам, но упорно отказывался сменить свое старое одеяло со сбившимся в комки наполнителем. Проще было привести домой кого-то, кто согреет постель, шутил он. Да, жаловаться на нарушение личного пространства Маккой мог сколько угодно, но по факту он сам допускал Джима в него, и порой слишком близко, потому что у них и так уже все было, так что какая теперь разница. Простыни его пахли стиральным порошком и совсем чуть-чуть им самим. Джима разбудил шорох в гостиной. Он прислушивался к звукам возни, потом услышал, как щелкнул замок входной двери. Путь был свободен, можно было вернуться в свою комнату. Но в кровати Маккоя было тепло, сам он спал тихо и неподвижно, и его безмятежное лицо выглядело совсем юным. Словно бы услышав его мысли, Леонард вдруг нахмурился во сне. Джим протянул было руку, чтобы прикоснуться ко лбу спящего, и разгладить глубокую складку в межбровье, потому что очень-очень хотелось, но остановил себя. «Почему я такой идиот,» пробормотал Джим, закрывая глаза. *** «Мотель. Остановимся?» спрашивает Джим на закате, голос чуть хриплый после нескольких часов молчания. «Да, давай,» также хрипло отвечает Леонард. Они снимают двухместный номер, за который Джим платит наличными вперед. Маккой окидывает комнату критичным взглядом и выдает заключение: «Ну и клоповник!» Он падает на кровать, что ближе к окну, и зарывается лицом в подушку. Джим заявляет, что идет в душ, и в ответ раздается только приглушенное мычание. Когда он возвращается, в комнате зажжен ночник на тумбочке между кроватями, и Маккой не спит, а внимательно изучает серый потолок, словно на нем написаны ответы на все его бесконечные «почему». За окном черным-черно. Джим выглядывает наружу, чтобы проверить машину на парковке, и опускает гнутые жалюзи. «Они поймают нас? Это будет довольно тупо, ты ведь отдал все деньги…» тихо спрашивает Маккой. Может он параноит, что у стен есть уши, а может просто уютный полумрак в номере располагает к шепоту. Его лицо, резко очерченное тенями и желтым светом, впервые за все то время, что Джим знает его, выглядит по-настоящему печальным. Он больше не злится. «Я говорю тебе, все идеально, и никто нас никогда не найдет. Я же гений планирования,» также полушепотом отвечает Джим. Он тщательно вытирает волосы полотенцем и садится на кровать, которая издает жалобный стон, прогибаясь под его весом. Отчего-то этот звук вызывает у Маккоя на губах усмешку. «Ага, и поэтому ты взял на дело незаряженный пистолет.» «Эй, я просто не хотел никого случайно убить.» Чтобы проверить предмет мебели на прочность, Джим несколько раз подпрыгивает на кровати. Матрас нехотя пружинит, потом одна из хлипких ножек ломается и кровать с грохотом заваливается на бок. «Бля. Ну почему?» вопрошает он беспомощно, кусая обветренные губы. Маккой смеется так громко, что Джиму приходится шикнуть на него и напомнить, что все-таки не стоит привлекать излишнее внимание, но это только заставляет его смеяться еще громче. Когда Леонард устает ржать, он долго трет лицо руками, потом поворачивается на бок в своей постели и смотрит на Джима в упор. Он даже не улыбается, но в его темных глазах все еще пляшут зеленые искорки смеха. «Почему ты не обсудил со мной все заранее?» «Ты бы меня отговорил. Да и какая разница, ты все еще можешь поехать в свою Атланту…» «Да не хочу я туда! Потому тебе ничего и не сказал. Они предложили мне просто каторжные условия.» А то Джим не знает, что ему предложили, но он вовремя прикусывает язык, чтобы не сморозить глупость. «Я собирался отказаться.» На это Джиму сказать нечего, и он просто благодарно смотрит на Маккоя, лежа на руинах дурацкой кровати, и одна из пружин больно впивается ему в бочину. Но он ни за что на свете не хотел бы быть сейчас в другом месте, только здесь. Лежать и смотреть. Но, очевидно, его лицо выражает что-то другое, потому что Маккой устало вздыхает и говорит: «Иди сюда, мой горемычный гений. Давай спать.» «Думаешь, твоя выдержит двоих?» «Вот и проверим.» Джима не надо просить дважды. Потом они долго лежат в тишине, и в кровати едва ли достаточно места, чтобы они могли не касаться друг друга, Маккой поворачивается спиной, чтобы освободить пространство для Джима, и тот использует это в свою пользу, прижимаясь к нему всем телом. «Я просто хотел сделать что-нибудь такое, прежде, чем ты навсегда уедешь,» говорит он еле слышно. «Хотел, чтобы ты запомнил меня.» «Джим, ты идиот. Тебя разве забудешь?» Течение времени вдруг становится физически ощутимым - каждая проходящая секунда, каждый вдох и каждый выдох. «Почему мы больше никогда не делали этого?» шепотом спрашивает Джим напряженную спину Леонарда. «Ты о чем?» Джим выжидает еще пятьдесят секунд - пять медленных вдохов и размеренных выдохов, и целует Леонарда в изгиб шеи вместо ответа. Его кожа, как всегда, излучает тепло и пахнет домом. Тем самым, куда они больше никогда не вернутся. Джим заранее отправил письмо домовладельцу с благодарностями за приятное сотрудничество и просьбой уничтожить все оставленные ими вещи. «Я не знаю. Всегда думал, что тебе не нужен еще один любовник. Тебе нужен друг.» Джим зарывается носом в мягкие волосы Леонарда. С днем рождения меня, думает он, и, наверное, слишком громко, потому что Маккой отвечает: «С днем рождения, Джим.»