Солнце, которое убивает

      Вся моя жизнь была сплошным кошмаром. Если не учитывать, что им она была до нее, им стала и после. Она не была скромняжкой, про каких обожают писать в книгах, не заливалась румянцем от каждого взгляда в ее сторону, нет. Но ее ни разу не видели ни в одном ночном клубе нашего города, она никогда не пробовала пить, разве что курила в пятом или шестом классе... она сама не помнила, так давно это было. Тем не менее почему-то про нее написали в моем сердце. Так крепко, кажется, что выжгли молитву, состоящую из одного только ее имени, потому что сколько я ни старался, а оттереть не получалось до сих пор. Проще было разбить его вовсе, чем изводить впустую бесполезные ластики в виде алкоголя, что прочно поселился в моем организме, или тяжелых наркотиков, что я однажды чуть и правда не взял из рук совсем еще молодого паренька с лихорадочно блестящими глазами, бегающими в разные стороны и уже неспособные сфокусировать взгляд на чем-то одном. По его щеке текла капля пота, а передо мной тогда так отчетливо возник образ моей малышки, надувшей пухлые губки и качавшей головой, словно говоря «Гриша, Гриша, ну ты чего раскис-то? Берись, говорю тебе, за голову!», и так сердито погрозила пальчиком, и все мое видение растворилось в темноте, сливающейся с шумной музыкой. Ее невозможно было перекричать. А Вера терпеть не могла громко ее слушать.       Но всегда кричала какие-то глупые попсовые песенки в сиреневую расческу, стоя на столе в моей квартире. А еще в моей футболке, доходящей ей до середины бедра.       Моя Вера еще много чего не любила. Например, юбки. Ни черные школьные, что должна была носить по их дресс-коду, ни всякие разноцветные, которые вызывали у нее рвотный рефлекс. Но она стала носить их для меня. Мальчишки сворачивали себе шею, едва она появлялась на горизонте. А она шла в мой кабинет «за конспектами». Потому что ее не было в школе два дня. Помогала разбирать накопившийся хлам в старой пыльной комнате, что по ее мнению, была абсолютно ненужной. А потом мы запирали дверь на ключ и долго-долго целовались, прижавшись друг к другу.       Она была лучиком света для всех. Для одноклассников, которые считали девушку главной заводилой, хохотушкой, поднимавшей настроение всем без исключения, для семьи, где царило полное взаимопонимание, родители мало верили в то, что их дочь приходит такая мечтательная и с зацелованными губами с посиделок в кругу подруг, но читать морали не спешили. Очень любили. «Она должна жить, вдыхая сладкий воздух полной грудью», – говорили Любовь Анатольевна и Игорь Иванович, взявшись за руки и улыбаясь классному руководителю старшей дочурки. Оставалось лишь удивляться и восхищаться этими чудесными людьми. И все вокруг нее было наполнено таким светом, что без очков рядом долго находиться считалось невозможным. Она была для всех лучиком, приносящим в их жизни каплю света, частичку сочившегося из нее добра. А для меня все равно стала личным солнышком. И я был единственным, кто хотел еще ближе почувствовать то тепло, поэтому не стал ничем прикрываться, я словно обезумевший тянулся и подставлял ладони, будто она стала единственным источником жизненной энергии. Именно поэтому теперь меня так убивала темнота.       Началось все нереально банально. Я пришел в эту школу работать, когда маленькая непоседа училась в седьмом классе, принимала участие во всех спортивных и не только мероприятиях, но училась на твердую четверку. Все учителя хором говорили, что девочка могла бы стать отличницей, если бы хоть немножко сидела на месте, а не так, словно где-то начался пожар. Я то и дело слышал жалобы на свою новоиспеченную ученицу, со всех уголков школы звучало привычное: «Лаврентьева то, Лаврентьева се...» Я и рад был бы как-то повлиять, но та имела надо мной какую-то странную власть. Каждый раз, когда я собирался серьезно поговорить, почему-то в итоге весело смеялся вместе с ней.       Иногда мне казалось, что и веснушки на ее милом личике искрятся, а стоит провести по этой щечке рукой, как она непременно ударит током. Она была совсем малышкой. Такой чудной, неуклюжей порой. Но что больше всего мне нравилось в ней – наплевательское отношение ко мнению окружающих. Она не любила сквернословить, считала это неуважением к труду учительницы русского, но если слишком много возомнившие о себе девчонки с параллельного класса позволяли себе лишнего, она не пренебрегала нецензурными выражениями. И пусть прохожие качают головой, считая ее некультурной оторвой, пусть ее вызовут к директору из-за жалобы Евсюковой, оттасканной за волосы на заднем дворе школы. Пусть.       Я не мечтал о работе в школе. К чему мне это? Учить наглых, хамоватых детишек, бегающих за школу покурить и зажимающих друг друга по углам, – это явно не мой предел счастья. Это ведь ладно, если мальчик девочку, а если парень представителя своего пола... Мрак, в общем. Но возможностей было немного. Пришлось засунуть свои мечты куда подальше и идти, засучив рукава, грызть гранит педогагической науки. Я стал учителем биологии. Да, наверное, странно для мужчины. Но очень уж я хотел смеяться с лиц восьмиклассников. Так и получилось, что однажды я все-таки подошел к воротам Общеобразовательной школы №32. Ворота были, скажем так, не очень. Потертые, кое-где виднелась ржавчина из-за облупившейся и отваливающейся краски, но я решил не впадать в мизантропию, а просто хотя бы попробовать сделать то, на обучение чему потратил несколько лет своей жизни. Было бы обидно признать, что зазря. Кто ж знал, что мой первый рабочий день начнется именно так? Не подозревая ни о чем, я переступил порог школьного двора, как на меня что-то прыгнуло сверху. Я даже не успел сообразить, что происходит, как мое тело пригвоздили к земле.       Да, было больно, не отрицаю. И поэтому я застонал, мечтая, чтобы тот, кто это сделал, поскорее скрылся с места преступления. Потому что избиение школьника с утра пораньше в мои планы не входило. И тут я услышал девчачий звонкий смех. Какая-то дурочка прыгнула на меня с близстоящего дерева, а теперь смеялась с глупости ситуации.       - Черт бы побрал этот день, – прохрипел я, устремив взгляд в небо.       - Согласна. Плечо болит немного, – прозвучало рядом.       - По-моему, у меня все болит.       Мы поднялись с земли, и она, лучась ярче самого теплого майского дня, еле выдавила сквозь смех «Простите меня, пожалуйста. Не скажу, что я не хотела, потому что давно собиралась идти на урок, но все же надеюсь, зла на меня держать не будете». Уже тогда у нее были восхитительные рыжие кудряшки и россыпь пятнышек на лице, которые завоевали мое сердце, кажется, с самого первого дня. Я, отряхнувшись, махнул рукой, показывая, что она может не волноваться на счет этого. Это была наша первая встреча. Первый раз, когда я подумал, что, может быть, выбрал неплохую профессию. И, возможно, даже не пожалею.       И я не ошибся. Я действительно втянулся в процесс, или... может, все же по другой причине? Я был близок к подросткам, они полюбили меня, мои уроки, парнишки шутили и не боялись высказываться в моем присутствии. Наверное, причина в том, что на момент прихода в это учебное заведение мне было почти двадцать пять, так что одиннадцатиклассников я был не намного старше. Так быстро неслось время, я наблюдал за ней, за переменами молодого организма. Неизменными оставались всегда эти локоны цвета пламени в камине и ее неугасаемое веселье. Я и не заметил, как сам стал зависим от сладкой улыбки, не сходящей с ее лица. Так проходил седьмой, восьмой, девятый класс, а она по-прежнему носилась по школе с первоклашками и строила рожицы как парням, закатывающим глаза на ее выходки, так и учителям, вечно делающим вид, что они не довольны.       Десятый оказался самым сложным. Самым... болезненным для меня. Сначала я начал много думать о ней. Это было сложно не делать, когда ежедневно ко мне подходили и молодые учительницы, и пожилые, считавшие своим долгом «перевоспитать» юную леди, но сами браться за это не хотели, уговаривая меня как-то повлиять. А еще она три раза в неделю приходила, чтобы слушать мои лекции, но записывать? Нет, что вы, это не для нее. Конечно, видел я ее куда чаще, но эти сорок минут урока были основным нашим совместным времяпровождением. Я шел домой, вспоминая разговор с нерадивой ученицей, прокручивая в голове ее слова, из-за чего забывал купить домой даже булку хлеба. Думал о Вере, ложась спать, поэтому подолгу ворочался и не мог удалиться в царство Морфея. А потом все повторялось заново, в каждый день она приносила мне море невероятных эмоций.       - Ну не помню я, сколько этих желудочков и предсердий у млекопитающих, хоть убейте, Григорий Александрович! – девушка с громким стуком уронила голову на парту, не дав мне понаблюдать за страданием на ее милом личике. Уже пол часа я дополнительно занимался после уроков со своей любимой ученицей, которая ответила пока на девять вопросов из двадцати заданных. Она не была похожа на своих ровесниц. Те вздыхали, лишь только я появлялся в поле их зрения, и мечтательно провожали взглядом, уже представляя наших детей и кошку Марусю. А Вера общалась чересчур просто, слишком легко. Как со всеми.       - Почему ты такая, Лаврентьева? – подперев кулаком щеку, я, не отрывая глаз от нее, наклонился чуть вперед, словно хотел быть ближе на подсознательном уровне.       - Какая «такая»? – вмиг поднялась она и приняла такое же положение, что и я. Естественно, это же лучше, чем биология, почему бы не поболтать на отвлеченные темы? Рыжая лиса.       - Ну, необычная. Вечно веселая, никогда не унываешь, всех задираешь. Ты всеобщая мечта, Вера. Но в то же время ты походишь на пулю. За тобой невозможно поспеть. Как кроссворд, что не представляется возможным отгадать, вроде вот, почти все решил, разложил по полочкам, а весь смысл, удерживающий основную картинку, куда-то испаряется, стоит только почувствовать его присутствие. Не боишься, что останешься одна, если все опустят руки и перестануть бежать, стараясь догнать? – медленно проговорил я и мимолетно посмотрел в окно.       - Знаете, Григорий Александрович, я думаю, кому буду по-настоящему нужна, тот догонет, – такая привычная улыбка спала с ее лица. Впервые я смотрел и понимал, что мне не по себе. Не то, чего-то катастрофически не хватает. Ей просто не шло серьезное выражение лица. Она была создана, чтобы показывать людям, что такое радость.       И я догонял. Я отчаянно бежал, не чувствуя боли, хотя знал, что натираю мазоли, сдираю кожу, но я должен был быть рядом с ней. Чтобы защищать. Оберегать. И перебирать пальцами мягкие пушистые волосы, пахнущие шампунем с ароматом цитрусовых. Прятаться в шкафу ее комнаты, обнимаемым вещами со всех сторон, пока она заговаривает зубы о том, что выиграла матч по футболу в борьбе с соседскими мальчишками, хотя уже две недели там не появлялась. Потому что мы уезжали загород, в маленькую деревеньку, состоящую из десяти ветхих домишек, а самое главное из потрясающих взор полей и огромного елового леса на окраине. Я заполнил собой все ее свободное время. Мы блуждали по этому лугу, держась за руки и обсуждали все на свете. В основном говорила она. Не замолкая. О школе, о лете, о коте Барсике, которого мы подобрали не так давно. А я просто шел, слушая в пол уха. В висках стучала нежность. Кровь разносила по организму любовь. А я просто ощущал себя самым счастливым человеком во всей Вселенной, потому что именно я держал в своей руке крохотную и хрупкую ладошку любимой девушки.       Однажды мы засиделись дольше обычного. Решали тестовые задания, задания повышенной сложности, задания из решебника, учебника, чем я ее только не заваливал, чтобы не отпускать. Когда на улице наконец стемнело, и я больше не имел право удерживать ее здесь, потому что даже ее мама уже звонила с вопросом, собирается ли она идти домой, я вынужден был убрать все учебные материалы, папки, документы в стол и подняться, чтобы надеть куртку, купленную совсем недавно, так как заметно похолодало.       - Я провожу тебя, – не глядя на нее, сказал я и, повесив обратно на крючок предмет гардероба, сел на стул. Вспомнил, что забыл поставить подпись на какой-то бумажке, за которой завтра утром должна зайти учительница истории, когда меня еще не будет – окно первым уроком.       - Пешком? – выгнула бровь девушка, закидывающая тетради и пенал в портфель. - А как же тайная жизнь молодого, загадочного учителя, за кем бегает толпа влюбленных школьниц, и его дорогущая машина?       - Во-первых, в каком месте я молодой? Мне скоро стукнет двадцать восемь, я уже стар, как этот мир. Во-вторых, кто-то, кажется, перечитал фанфиков. В них все далеко не так, как в жизни. – Скептично смотря на нее, ответил я.       - А вы откуда про фанфики-то знаете, а, Григорий Александрович? Балуетесь в свободное от работы время?       - Обязательно, Лаврентьева, – усмехнулся я, подперев щеку кулаком, - К твоему сведенью, у меня есть младшая сестра твоего возраста, мучающаяся от неразделенной любви, - я вздохнул и покачал головой. Катя действительно слишком много думала о всякой ерунде, куда меньше времени уделяя своей учебе. Мама бы сказала, что у девочки такой возраст, и так должно быть. Сказала, если б только была жива. Она жила с отцом, но и он сквозь пальцы смотрел на попытки дочери завоевать сердце какого-то парня из ее класса, так как слишком любил ее. Катя была похожа на нашу мать, словно две капли воды. Зачастую он, возможно, видел в ней ее. И так грустно смотрел в мои глаза, когда я заговаривал об этом, что мне оставалось только сжать его руку и снова закопать в себе эти мысли. Но девушку я любил. Эта кроха всегда знала, как мне помочь, и в то время, как люди, называющие себя моими друзьями, стремились сразу затащить в клуб, чтобы напиться, она просто наливала мне чай, ставила передо мной чашку любимого печенья и ныряла подмышку, ласково обнимая. Она ведь не была так измотана, а ещё умела сочувствовать, сопереживать. Этого очень не хватает в наше время.       - Григорий Александрович, можно вопрос? – вырвала меня из раздумий ученица.       - Даже если я сейчас скажу «нет», ты ведь его все равно его задашь, так?       - Почему вы решили заниматься со мной после уроков в целях перевоспитания? – Я, не ожидая такого вопроса, вздохнул. Я не знал, что и сказать. А она сидела, не сводя с меня глаз. Сказать, что мне правда нравится её общество? Или соврать?       - Потому что меня давно об этом просили. Ну, знаешь, я ведь единственный мужчина в женском коллективе, вот все почему-то и решили, что заняться этим должен именно я. – Впрочем, и это тоже было не каким-то вымыслом, об этом знали многие в школе, так что секретом данный факт не являлся.       - Вас об этом просили несколько лет подряд, и вы отказывали, тянули, переводили тему, кивали, но откладывали на задний план. Что изменилось сейчас? Вы могли сделать то же самое в этот раз.       - Ой, кажется, у меня здесь срочное сообщение, – я схватил телефон и разблокировал его, надеясь, что ученица от меня отстанет. Но она выхватила его у меня прямо из рук! Конечно, я всегда знал, что предугадать ее действия не представляется возможным. Непредсказуемость была ее коньком. И мне это нравилось. Всегда.       - Вера, отдай, пожалуйста, телефон! – я встал и направился к ней, но она отступила на шаг, потом еще и еще. И снова убегала. А я в очередной раз был согласен догонять. Не понимая, что она со мной делает, я готов был бежать так вечность, даже шагнуть за ней в пропасть.       - А вы догоните и отберите! - упрямая девчонка показала язык и выскочила из кабинета. А у меня опустились руки. Вечность - это слишком долго.       Вера обожала собирать цветы. Ей нравилось вдыхать не искусственно созданный запах, а тот, каким наградила их природа. Она складывала их в букетик, подбирая для каждого определенное место, не прекращая улыбаться. И тоже светилась от счастья.       - Ну попробуй, глупышка! – я водил сиреневым цветочком по плотно сомкнутым губам Лаврентьевой, обнимая за талию одной рукой, пока она закрывалась стеной из кудряшек и прятала лицо у меня на груди, задыхаясь от смеха, - Да не противные они совсем! Ты что, правда не ела их никогда?       - Неа, – прозвучало где-то снизу, глухо так из-за того, что она вжалась в мою футболку лицом, лишь бы только не пробовать незнакомое растение.       - Не было у тебя детства, моя девочка! – вздохнул я, - Вот мы еще зеленые бегали, чтобы набрать их и есть потом. У нас их редиской называли.       А когда уставали, мы усаживались на траву, так как это было идеальным местом, чтобы наблюдать за тем, как медленно садится солнце, окрашивая зеленые стебельки в неестественный для них цвет, и по ее бархатной коже блуждали тени летающих мотыльков и бабочек. Я мог сравнить ее со всем, что сам считал прекрасным. С солнцем, которое красиво уходит, но всегда возвращается, показывая чистоту и невинность. С этими летающими звездочками, что всегда летят к свету, путая иногда его с языками пламени. Мог ли я знать, кем буду для нее? Лекарством и облегчением или, напротив, этим огнем, что поглотит ее душу? Она поселилась в моем сердце, прочно вросла в него, пустив корни, чтобы уж никто не мог отобрать. И мне нравилось это, до одури, до сумасшествия, особенно когда она так горячо меня целовала, кусая губы, что на них выступали капельки крови, вызывая металлический привкус. Потому что в такие вечера Вера, не выдержав, пересаживалась ко мне на колени и долго смотрела в глаза. Она всегда говорила, что они ей жутко нравятся. Что она видит в них небо. А, значит, и себя. Но не любила объяснять свои странные речи, а я просто влюблялся сильнее с каждым вдохом, сделанным мной в ее присутствии. Да и отсутствии тоже.       - У меня было детство, – с улыбкой на лице проговорила однажды девушка, перебирая пальцами мою шевелюру. Ее это успокаивало, она переставала дергаться, стремиться упорхнуть куда-то, чтобы искать очередные приключения.       - Что? – я разлепил глаза, которые закрыл, ибо так было еще приятнее получать удовольствие от ее действий.       - Я говорю, ты не прав. У меня было детство. Счастливое и такое... безоблачное. – Вера посмотрела наверх, рассматривая едва заметную луну, появившуюся на еще светлом небе. - Мама с папой всегда пытались сделать его таким. Работали, работали, работали, чтобы купить мне новое платье или на выходных сводить в кафе, где папа заказывал нам много-много сладкого мороженого, с боем выбивали отпуск, чтобы свозить куда-нибудь. Не на Карибское море, нет. И не на Мальдивы. А в соседний город, допустим, или в деревню, природу показать. И я была вполне счастлива, я не знала тогда, что кто-то может жить круче, богаче, куда лучше нас. Потом узнала. В школе. Когда одни девочки смеялись над другими за то, что у них форма не от знаменитого модельера. Но знаешь... Это было самое лучшее детство, какое бы у меня могло быть. Родные люди всегда были рядом. Я разбила коленку? Мама носилась по дому в поисках пропавшей перекиси из аптечки, а папа ходил за ней и пародировал ее метания, так смешно это делал, что смеялись в итоге все. Я не забила мяч в ворота? Они каждый день приходили с работы и уставшие шли со мной на поле, чтобы играть и тренировать меня. Может, я не понимала тогда этого. Просила слишком многого. А потом... - на секунду она замолчала, после чего вытащила из кармана сарафана фотокарточку, где на нас смотрели серые глазки маленькой крохи, хлопающей ими в непонимании ситуации, и зеленые кривляющейся девчонки с рыжими косичками, у той, что улыбка как всегда от уха до уха. Одна малышка в желтеньких ползунках, еще совсем лысенькая, а вторая в полосатой разноцветной кофте и с голыми ножками на коричневом ленолиуме. - Родилась Надюшка. Ее когда привезли, она постоянно рыдала, представляешь? Не замолкала ни на секундочку, родители замучались с ней. А потом меня пустили в комнату, где стояла кроватка. Мы долго-долго просто смотрели друг на друга, и она молчала. А затем подросла и начала отбирать у меня игрушки. Мои вещи. Мой велосипед. Такая стрекоза настырная, вечно упрется рогом – она права, и все тут. А мы с ней однажды остались дома сидеть одни, потому что взрослых на работе задержали, так мы полчаса спорили, кто там в коридоре ходить может – чудовище или дух покойного дедушки, что даже чуть не подрались. А когда мы с ней на ее кровати сидели и пытались друг друга укусить, на кухне что-то упало, и мы моментально обнялись от страха. И она тогда сказала: «Ты, конечно, вредина ужасная, и мама с папой тебе больше разрешают, потому что старше, но я тебя все равно очень сильно люблю, и даже если с нами что-то случится, я буду помнить тебя всегда» . Моя маленькая сестричка тогда впервые сказала такие... совсем не детские слова, – я, рассматривая фото, не заметил, каким голосом начала говорить моя любимая. А наклонившись к ней, заметил, что по ее щеке катятся слезы.       - Ты чего, родная? – забеспокоился я и развернул ее к себе, лихорадочно вытирая капли с щечек, я шептал ей о своей любви, о том, что весь мир переверну, лишь бы она не плакала, что я буду носить ее на руках всю жизнь, а она взяла и... засмеялась.       - Я тоже люблю тебя, Гриша! – Она сама провела ладошкой по лицу, шмыгнув носом, - Смотри, у меня из глаз вода льется, это ненормально и странно. И где это видано, чтоб у меня да вода из глаз... – как будто не мне, а куда-то в сторону произнесла девушка.       - Ты плачешь, малыш, это нормальное явление... для людей, – нахмурившись, я пытался понять, отчего же она могла расстроиться.       - Не знала, что от счастья плачут, – прошептала Вера, и на моем лице медленно расцвела улыбка. Я немедленно раскрыл руки для объятий и сгреб ее в охапку, нежно целуя. И я поклялся ей, что никогда не отпущу ее из рук. Что однажды надену кольцо ей на этот хрупкий тоненький пальчик. Что всю оставшуюся жизнь буду засыпать и просыпаться только с ней одной. Она должна была быть рядом. И увидеть тысячу закатов. Должна была подарить мне сына или дочку, а еще лучше все вместе. Станцевать танго со мной на свадьбе, как мы и мечтали. Я долго уговаривал ее, что танец любви обязан быть вальсом, но она уперлась на своем, что в процессе поцелуя я подумал о том, что неплохо было бы почаще с ней так ссориться ради ее вкусных и манящих губ. Об этом их свойстве я знал даже задолго до нашего первого поцелуя.       С той первой прогулки мы частенько с ней уходили вместе со школы после дополнительных занятий. Она много болтала. При чем не о себе, а о героях недавно просмотренного фильма, негодуя от их глупости, ведь «какого черта нужно отпускать ее каждый день, если можешь уже один раз попросить остаться, чтобы она была рядом навсегда? Разве это так сложно? Как нелепо люди проигрывают судьбе, когда оставляют козырь в виде любви на потом! А потом может и не быть» . Как же она была права. «Потом» и правда может не быть.       Еще она любила подискутировать на темы природы, звезд, книг. Я поражался ее кругозору, ее любви «ко всем и ко всему», которая меня одновременно и пугала, и восхищала в ней... В тот день я смертельно устал и был готов просто упасть на пол вниз лицом, чтобы элементарно выспаться. Она заскочила в класс, кинула портфель на соседний стул и упала, посмотрев на мою вымученное лицо. Лучи солнца пробирались сквозь жалюзи в кабинет, освещая ее волосы.       - Что-то вы мне не нравитесь...       - Очень жаль, – усмехнулся я.       - Да я не в том смысле, – отмахнулась от меня ученица, заправляя падающий и мешающийся локон за ухо, - Вы не заболели случайно?       - А если в том смысле? – улыбнулся я, стараясь скрыть в голосе какую-то нездоровую надежду. Но ведь этот заботливый блеск в изумрудных глазах не просто так?       - Ну Григорий Александрович!       - Молчу-молчу, – я капитулировал, и она, поднявшись, стремительно подошла ко мне, сразу положив руку на мой лоб. Меня в тот момент бросило в жар, в холод, ладони вспотели, сердце застучало в разы быстрее. Как учитель биологии я должен был сделать вывод, что у меня что-то не в порядке со здоровьем. Как взрослый мужчина, понимающий, что с рыжей бестией, заканчивающей десятый класс, у которой совсем скоро появится парень, когда она из толпы бегающих юношей остановит свой выбор на одном из них, у него никогда и ничего не может быть, я должен был убрать ее руку, провести между нами границу, свести общение на «нет». Но как обычный человек, тоже мечтающий о своем счастье, я осознал одну вещь. Я влюблен.       - Температуры нет, – пожала плечами Вера и убрала ладонь, которую мне так отчаянно захотелось вернуть. - Но мне все же кажется, что вы хотите заболеть. А потому, в связи с вашим ужасным состоянием, мы отменим на сегодня наши занятия, так как проку от них не будет все равно, – я хотел было возразить, но она меня остановила,       - Не спорьте со мной, Григорий Александрович! В гневе я очень страшна!       - Не сомневаюсь, – мы вместе рассмеялись, и она достала из кармана резинку, собирая полюбившиеся мне волосы в хвост. - И что, пойдешь теперь домой?       - Вы что, как же я вас брошу одного в таком состоянии? Мы идем гулять! Не вы ли говорили, что свежий воздух очень полезен для здоровья?       И мы действительно пошли гулять. Мне бы хотелось взять ее за руку. Мне бы хотелось притянуть ее к себе и вдохнуть ее аромат. Мне бы хотелось... я начал бояться самого себя, своих мыслей и желаний, контролировать которые я мог все хуже и хуже. Я убеждался в том, что смотрю на нее не так, как на других. Что веду себя в ее обществе совсем иначе. Она действовала на меня как ромашковый чай, расслабляющий и дарящий наслаждение. Она сорвалась с места и побежала, так и не договорив что-то про скверный характер её соседки по лестничной клетке, что ежедневно сидит на лавочке и ворчит на прохожих. Даже пародировала ее, чем вызывала мой смех. Я, не зная, что делать, помчался за ней. Вера добежала до ларька с мороженым и остановилась, весело улыбаясь продавщице. Та даже положила ей еще один шарик, тоже удивляясь энергии и свету этого человечка. Я чувствовал себя с ней совсем мальчишкой, несмотря на то, что мне уже было двадцать восемь лет. С ней я готов был свернуть горы, достать звезду с неба, все, что угодно и так банально.       Мы стояли в аллее среди зеленых деревьев и, тяжело дыша после бега, ели мороженое. Она со вкусом апельсина. А я... такое же. Мне стало гораздо легче. Головную боль как рукой сняло, усталость отошла на задний план. Я словно возрождался.       - У тебя мороженое вот здесь, – я потянулся и стер каплю с уголка ее губ, медленно проводя пальцем. Сердце то ли остановилось, то ли ушло в пятки. Плевать, что я учитель биологии. Плевать, что я тянусь за поцелуем к своей несносной ученице. Что я наклонился сильнее, чем это положено. Что так нельзя. Это неправильно. Запретный плод? Опреденно! Иначе как объяснить, что она так сладка? Я мягко подцепил ее верхнюю губу, погладив по щеке. Девушка перестала даже дышать. Я знал, что у нее это впервые. Об этом говорили ее несмелые, неумелые попытки повторить за моими действиями.       - Наверное, я все-таки заболел, Вера, – сказал я, отстранившись от нее. Девушка, закрывшая глаза, теперь открыла их и смотрела немного по-другому, чем обычно. Она сама потянулась ко мне и прижалась своими губами к моим. Такой невинный жест. Даже детский. Но как у меня от него закипела кровь! Я притянул ее еще ближе к себе, обняв за талию, и наконец по-настоящему поцеловал. Как же долго я об этом мечтал, даже не понимая.       А потом все... было, как раньше. Только она чаще отводила от меня взгляд, от дополнительных отказывалась под предлогом того, что у нее матч по футболу, который никак нельзя пропустить. Я говорил ей, что так нельзя, если она выбрала биологию для сдачи экзаменов, нужно заниматься, а не бездумно гонять мяч. Она отвечала: «Так я ведь не отключаю голову, когда занимаюсь тем, что я люблю». И убегала.       Я уже начал корить себя за несдержанность. Если бы я не поцеловал ее тогда, то мы не были бы сейчас в таком тупике, она не сидела бы молча на уроках, смотря в окно. Раньше всегда смеялась, вставляла свои комментарии, успевая кидать записки Диме Алексееву. Так что все было вроде как и до этого, но хуже. Было только одно но. Она отвечала мне. Она не оттолкнула меня в тот момент. Не убежала с криком: «Меня поцеловал собственный учитель биологии!» А пыталась делать так, как я. Кусала меня за нижнюю губу. И обнимала. Так, будто и правда этого хотела. Хотела, как и я. Мои губы до сих пор горели от ее поцелуя, он чувствовался на них и сейчас. А когда я закрывал глаза, то видел, как ее рука сжимает мою белую рубашку на спине. О чем я думал, когда сминал ее губы, задыхаясь, до последнего глотка воздуха, целуя снова и снова, как одержимый? Ни о чем. Все вдруг потеряло свою значимость, все стало... ничем по сравнению с ней.       Шла третья неделя моих стенаний. Третья неделя без ее смеха, адресованного мне. Без ее подколов. Без нее. Совсем. Ни в роли друга, ни в роли любимой. Она сама провела между нами грань «Учитель и ученица» , сделала то, чего я не мог, был не в состоянии. Теперь я думал даже об увольнении. Мне опостылело мое паршивое настроение, моя тяга к этой неземной девушке, то, что мне приходилось только украдкой наблюдать за ней, приходить домой и падать в кровать. На душе была осень. Такая мрачная, серая и дождливая. Конечно, я хотел поговорить с ней. Но я чувствовал, что нельзя. Я не могу принуждать ее к общению со мной, если у нее не было желания.       Я ходил по классу и поливал цветы. Их было огоромное количество из-за Анастасии Егоровны – учительницы математики, которая жить не могла без растений, но дома ей их девать уже было некуда, муж доводил вечными обвинениями, что она заставила все свободное пространство, вот она и решила попросить меня присмотреть за некоторыми ее любимцами. Кстати говоря, во многих других кабинетах они теперь стояли тоже. Сказать «нет» смогла только учительница начальных классов, молодая и амбициозная девушка лет двадцати пяти, обладающая просто невыносимым характером, коим довести могла любого до белого каленья. Один горшок стоял на шкафу с тетрадями очень не к месту. Я решил переставить его на другой, что стоит в конце класса у раковины. А вот стеклянная ваза лучше бы смотрелась на подоконнике. Как раз в тот момент, когда я думал об этом, ко мне на огонек заглянула та, что заполнила собой все мои мысли.       - Я не держу тебя, Вера. Можешь идти и защищать честь своего двора. – Серьезно сказал я, не оборачиваясь к ней.       - Да я к вам не за этим, – отмахнулась от меня ученица, как в старые, добрые времена, до этого треклятого поцелуя.       - А зачем тогда? Неужели хочешь обсудить последнюю двойку? – Я сам не понимал, почему сейчас так себя вел. Почему отталкивал ее, грубил. Наверное, сказалось то, что я фактически перестал есть и спать, так что извел себя до такой степени, что моральных сил не осталось ни на что. Сказалось то, что впервые я узнал ее холод. Не знакомый никому ранее, он был страшнее холода любого другого человека.       - Понимаете, Григорий Александрович, просто вы же старше, а я даже не знаю, к кому обратиться, не знаю, кому рассказать. – Я поставил горшок на шкаф и взял в руки вазу, - Я ведь в этом не разбираюсь, никогда до этого такого не случалось, а я, когда все девчонки думали только об этом, с мальчишками по крышам бегала, – я успел сделать пару шагов в сторону, когда услышал это, - В общем, кажется, я влюбилась.       Ваза полетела вниз. Ее осколки разлетелись повсюду, теперь они были под партами, у моих ног, кругом, куда ни посмотри. Все встало на свои места, пазлы сложились в единую картинку. Она была неравнодушна к другому человеку, а тут я со своими чувствами, вот она и не знала, как поступить со мной, наверное, чтобы и меня не обидеть, и со своим любимым человеком быть. Кажется, это я сейчас так разбился, а не ваза. Вспомнилась знаменитая цитата из соц.сетей: «Запомни, это всего лишь плохой день, а не плохая жизнь». Хотелось засмеяться в голос, как сумасшедший, учитель, повернутый на своей ученице.       - О господи, ничего-то вы сами сделать не можете, прямо глаз да глаз нужен, – пробурчала Вера, и только тут я заметил, что один осколок все же успел порезать кожу, откуда теперь сочилась кровь, струей стекая вниз. Но боли как таковой я не почувствовал. Лишь внутри все куда-то опустилось. - Где у вас аптечка? – Я чисто инстинктивно, находясь в какой-то прострации, указал на шкаф рядом с учительским столом, куда и направилась девушка, после чего вернулась и аккуратно прикоснулась к моей руке. Я вздрогнул от неожиданности и уже хотел было выдернуть руку, как понял, что это будет минимум странно. Но меня выворачивало от одной только мысли, что ее сердце принадлежит кому-то другому. Ее касания, ее теплое дыхание, нежный, наполненный любовью взгляд. Все, абсолютно все под запретом. Она обрабатывала мне руку, и ее лицо при этом было совсем близко ко мне, а я не мог оторвать взгляда от того, как грациозно она все делала. Все, что было связано с ней, казалось мне чем-то необычайно прекрасным. - Кто он? Дима? – охрипшим голосом поинтересовался я. - Что? – не поняла Вера, и я повторил. - Тот, в кото ты влюблена. Это Алексеев?       - Боже мой, Григорий Александрович, вы как маленький ребенок, – покачала головой Лаврентьева, возвращаясь к своему занятию, - Переставить вазу не можете, поесть сами не можете, даже готовить не умеете. И слова все вам тоже растолковывать приходится, ну вот что за человек!       - Ай, – зашипел я от боли, когда она слишком туго перетянула рану.       - С чего бы я к вам то тогда поперлась? О делах сердечных поболтать? Если б я начала неровно дышать к однокласснику своему, то я б, наверное, к нему пошла, вам так не кажется?       - Руководствуясь этой логикой, можно сделать вывод, что ты... – недовольно начал я, но осекся и поднял взгляд на ученицу, которая снова мне так тепло улыбалась. Для меня все сразу стало ясно.       - Неужели? Дошло, что ли? – хмыкнула она, и я в тот же час сжал ее в объятьях, закружил по классу, не обращая внимания на разбросанное стекло, а она... она громко смеялась, делая меня самым счастливым человеком на свете. Я опустил ее только у двери, куда ни один кусочек от вазы не долетел, и поцеловал. Теперь уж я точно имел на это право. И она мне ответила. - Можно, я не буду отпускать тебя? - А если я попрошу, вы останетесь?

***

      Я подполз на коленях к кровати и схватился за простыню, но та поехала вниз, и я свалился на пол лицом, ударившись. С каким-то мазохизмом я начал долбиться головой: сначала щекой, а потом и лбом, – все сильнее и сильнее, сильнее... Что-то чиркнуло в этой звенящей тишине, и бутылка полетела с подоконника к другим, тем, что валялись на полу. Не новость. Вся квартира стала похожа на свалку. Я ударил кулаком по полу и закричал не своим голосом. Мне было не плохо. Мне было никак. Я не пережил ее потерю. Я просто не признал сам факт того, что ее больше нет. Я закусил руку, из которой и без того сочилась кровь, но и это не помогло. Из глаз лились градом слезы, я чуть ли не вытаскивал их из глазниц, тер лицо, кусал губы. Почти, как она когда-то. Только намного сильнее. Меня ломало. Выворачивало наизнанку. Кто там говорил, что мужчины не плачут? А может, я и не мужчина вовсе? Квартиру оглушил дикий, истерический смех.       Ненормальный, чокнутый, такому место только в психбольнице. Я сходил с ума. Да, я сходил с ума, я признал это еще тогда, целуя ее лицо в засыхающей крови, умоляя не оставлять меня. А она оставила. Я упал на спину и посмотрел в потолок. Кажется, в моих глазах застыла ничтожная пустота. Она была кругом меня, обволакивая, словно электрическое поле. Я провел рукой возле себя и почувствоал металлический холод. Лезвие ножа блеснуло в свете луны, поступающем из окна, на котором была сорвана штора. Валялась где-то здесь. Кажется, мои глаза тоже заблестели. Если она не может вернуться ко мне. Я пойду к ней. Потому что больше так не смогу. Я не живу. Я даже больше не существую. Я растворился в воздухе, тот, что был ядовит и смертельно опасен, так что я кучу времени мучаюсь, прокручивая воспоминания из счастливой жизни. Где со мной была она. Где я мог согревать ее холодные ладошки своим теплым дыханием. Заплетать ее непослушные волосы в косички, а потом смеяться с того, какой лохматой она получилась. Выбирать диск с мультиками вместе с ней и весь его просмотр провести, целуясь. Закапывать ее в сугробе, лепить снеговика, играть в снежки, чтобы потом с ее мамой отпаивать любимую чаем с вареньем и натирать ей спину спиртом.       - Мне так не хватает тебя, Вера, – прошептал я в пустоту, и очередные слезинки упали на простынь, что я обнял в надежде хоть так облегчить свою боль. Наивный. - Я так хочу услышать твой голос, снова почувствовать мягкие касания, проснуться от щекотки, ты даже не представляешь! – схваченный бокал, стоящий на тумбочке, полетел в стену, - Я дышать без тебя не могу, не то что жить! Пожалуйста, скажи, что ты со мной, вернись... Пожалуйста, я прошу тебя... Пожалуйста... Никто не ответил.       Только ветка ударила по окну, и я вздрогнул, сжимая в кулаке острие ножа. Плевать, что по руке сейчас бежит кровь. Плевать на все. Я слишком люблю ее. Я приложил последние усилия, чтобы забраться на кровать. Кровать, где произошло столько поистине прекрасных моментов. Где я похоронил в себе остаток здравого смысла. Где и умру, проматывая в голове каждое ее слово, каждый ее взгляд. Именно здесь был наш первый раз.       Я мог часами смотреть на нее. Просто молча слушать, как она что-то там болтает о сложности алгебры или геометрии. Она любила делать уроки у меня в квартире, поэтому перетащила учебники сюда, как только мы рассказали ее родителям о нас. Вера ложилась на живот, кидала перед собой тетрадь и строчила домашнюю работу. Так ей было удобно, поэтому я не возражал, а просто устраивался рядом с ней. Это было мое место. Я уже не был готов кому-то его уступать. Моя рука прошлась по ее спине и заползла под майку. Я рисовал узоры на ее бархатной коже, гладил и просто наслаждался тем, что я могу это делать.       - Ты мешаешь мне сосредоточиться, – улыбнулась Вера, поворачиваясь ко мне. Она вздохнула, с сожалением глядя на учебник по физике. - А мне еще три упражнения сделать надо.       - К черту физику, – успел сказать я, прежде чем утянуть ее в сладкий поцелуй и свалить на поверхность тетради, зашуршавшей в знак протеста такого надругательства над ней, - Я без ума от тебя, – с предыханием прошептал я, и она счастливо мне улыбнулась, прижимаясь еще ближе.       Теперь все это казалось чем-то сверхестественным, ненастоящим. Хотя... кого я обманываю? Тот промежуток времени, что я провел с ней, было самым настоящим из того, что со мной случалось. А вот теперь я действительно не уверен, что это не сон, а реальность. Что это и правда происходит со мной.       Моя девочка была ужасной хохотушкой. Но ее не хотелось выпускать из своих рук ни на секунду. Мы целовались, а она смеялась. Мы лежали в постели, наслаждаясь друг другом, а она не переставала это делать. Я все время думал, сколько же она проживет? За то время, что она есть на этом свете, она продлила ее себе лет на двадцать точно. Но это был не какой-то лошадиный ржач, абсолютно неверно. Ее смех был подобен пению, звону колокольчика, дрожащего на ветру, а то, как она мило прикрывала лицо ладошкой иногда во время смеха...       Это был наш с ней выходной, один из немногих, что мы решили провести, валяясь в кровати, когда солнце за окном уже давным-давно поднялось и теперь искрило, путаясь в локонах волос моей малышки. Ее родители поехали в другой город в гости, чтобы навестить каких-то дальних родственников, что были для нее самой малознакомыми. Из разряда тех, что «Ой, дорогая, ты так выросла! Я помню тебя еще с тех времен, что ты пешком под стол ходила!» . А ты и в жизни их ни разу не видел, но вынужден обнимать незнакомых дяденек и теть, при этом кивая, как болванчик. Уже шел двенадцатый час дня. Мы обсуждали все на свете, смеялись, много шутили и, что самое главное, целовались.       Я был на грани. Чувствовал эту черту и знал, что долго не продержусь, а она, мне кажется, зачастую и проверяла мою выносливость и стойкость. Надолго меня не хватало. Девушка провела мокрую дорожку из поцелуев от груди до живота, а затем медленно поднялась к плечам, повторяя свое путешествие. Она не оставляла свободного места, создавала свои метки на моем теле, видя в этом какое-то искусство, и была страшно довольна собой. Она говорила, что от одной мысли о том, что весь я, мои мысли, моя страсть, мое сердце, трепещущие в грудной клетке, принадлежат лишь ей одной, внутри разливается тепло, а ей самой хочется петь и танцевать, пока силы совсем не покинут, покрутив пальцем у виска. Я нервно выдохнул. А Вера снова залилась хохотом и упала, спрятав лицо у меня на шее. Наверное, ее это немножко забавляло. Ее дыхание защекотало мою кожу, заставив ее покрыться мурашками, расстрепанные волосы разметались в хаотичном порядке, и я провел рукой по ее оголенной спине. Она щекотала не только внешне. Она затрагивала нечто большее. Ни с чем не сравнимое ощущение полета между собственным адом и раем не покидало меня с момента нашего первого поцелуя с ней.       - Я люблю тебя, – пробормотал я, утыкаясь носом в любимую рыжую макушку, зажмуриваясь от переполняющих чувств. Они буквально разрывали меня на части. Я сам себе уже казался каким-то чокнутым маньяком, от одной мысли, что в один миг кто-то вдруг заберет ее у меня, пропадало желание жить. А кто отменял то, что она может сама в любой день понять, что слишком молода для меня, а точнее это я слишком стар для нее? Что, если она влюбится в ровесника, и мне будет запрещено вот так обнимать ее, поправлять одеяло по ночам и просто массажировать ноги после тяжелого дня? Я был недостоин ее. И я это всегда знал.       - Молодец, мой огурец, – приподнялась на локтях девушка, посмотрев мне в глаза. Она протянула руку и нежно коснулась щеки, проведя перед этим по ней костяшками пальцев. И вот еще: она терпеть не могла, когда я начинал отращивать бороду, поэтому ежедневно я брился ради нее. Погладив большим пальцем, она разгладила собравшиеся морщинки у глаз. Я, почувствовав себя, словно под кайфом, закрыл глаза. И такое происходило постоянно. Она имела надо мной безграничную власть, даже не подозревая об этом. Я посмеялся с выбранной ею рифмы, но в мою голову долбились ужасные мысли и предчувствия, с которыми я просто не мог бороться, даже концентрируясь на ее голосе, они отравляли собой все мое сознание.       - Знаешь, я иногда боюсь своей любви к тебе, – я открыл глаза и посмотрел в ее, только цвета свежей, весенней травы, пробившейся после долгого сна. Она внимательно смотрела, молча и не перебивая, - Раньше, когда только начал понимать, что смотрю на тебя не как на свою ученицу, я еще представлял свою жизнь без тебя в том случае, если вдруг ты не ответишь взаимностью, ведь именно к этому все и шло, ну, и ты не училась бы вечно в школе, рано или поздно тебе вручили бы аттестат, после чего спела бы песенку и ушла в свободное плавание. Да, я знал, что мне будет трудно побороть привязанность к этой твоей ямочке, что сразу бросается в глаза, – я провел пальцем по ее губам и остановился на их уголку, она положила свою теплую ладошку на мою шершавую руку, наши взгляды встретились, - К блеску в этих глазках. Я еще никогда не видел таких. – То, что я говорил, было чистой правдой. Иногда кажется, что мы знаем все. В пятнадцать, двадцать пять, пятьдесят мы думаем, что набрались опыта, стали мудрыми, но нет... Сплошная иллюзия. Сколько нужно прожить, чтобы действительно постичь все загадки этой Вселенной? Вот и я за двадцать девять лет не знал, как это – любить по-настоящему, так, что душу наизнанку переворачивает. - Но я также понимал, что это более, чем правильно. Так и должно быть, я же не имел и не имею права рушить твою жизнь. И все, что я должен быть сделать – это дождаться, когда ты сдашь экзамены, пожать твою руку, пожелать удачи при поступлении и провожать спину взглядом, – кажется, на моем лице отобразилась болезненная гримаса, я осторожно убрал девушку с себя и сел на кровати, чтобы не показывать ей этого. Она, едва касаясь подушечками пальцев, провела по моим плечам, и я закрыл лицо ладонями. В голове лишь крутилась мысль о том, что, возможно, в этот самый момент я лишаю ее чего-то, пока держу возле себя. Она может идти вперед, но вместо этого сейчас со мной. - Чуть позже, когда ты начала делать шаги навстречу... я осознавал, что эти отношения могут быть не одобрены твоими родителями, обществом, школой, ты одумаешься и не захочешь иметь со мной дело, а я сойду с ума, начну топить горе в алкоголе, потому что уже узнал вкус твоих губ, мягкие объятья... ладошки на плечах, – Вера обвила мою шею руками, окольцовывая, и я поцеловал кожу одной из них. Моя. Но законно ли? - Знаешь, я даже не поверил сначала, когда ты мне в любви призналась. Весьма своеобразно, – я ухмыльнулся и грустно посмотрел в окно. - Что самое тоскливое – теперь я даже не знаю, как это будет выглядеть. Ты уйдешь, и...       - Я не уйду, – твердо сказала Вера голосом, не терпящим возражений. - Как ты себе это представляешь? Думаешь, я настолько глупа? Я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь. Потому что сама все время задаюсь вопросом, будет ли лучше тебе, если я перешагну через себя и отпущу тебя? Ты мужчина, а у вас пунктик... – она горько улыбнулась, а я не понимал, вижу ли свою девушку или кого-то другого, ведь она никогда не делилась этими мыслями со мной, - Как там... вырастить сына, посадить дерево, построить дом, так? Ты уже мог бы иметь семью, твоя жена носила бы ребенка под сердцем, а так... Ты ждешь меня, а я понимаю, что служу только тормозом твоей жизни.       - Дурочка моя, иди сюда, – я расцепил ее руки и посадил к себе на колени. Мы молчали. Она не выдержала первой и уткнулась лицом мне в плечо. Не плакала, нет. Но ее грусть я ощущал так сильно, что казалось во мне она во сто крат преумножена. Почему? Она как часть меня. Я готов был принять всю ее боль, только чтобы ее не испытывала она, как же я хотел избавить ее от сомнений! - Любовь моя, посмотри на меня... Пожалуйста, – я приподнял ее лицо и улыбнулся, глядя в такие родные глаза, ставшие смыслом всего существования, - Ты – это лучшее, что случалось в моей жизни! И если бы однажды мне предложили возможность отмотать время назад, чтобы изменить все, я бы просто пережил все наши отношения заново, но точно ничего не менял бы, понимаешь? Тебе не о чем беспокоиться, – я потянулся и поцеловал ее в лоб, задерживаясь несколько дольше, чем нужно, но она не отвлекала меня и вообще сегодня была кране молчалива, - Мы сделаем это все вместе. Мы вырастим сына, а может, и не только, я еще дочку хочу, – она засмелась. Так заливисто, весело, как это делала всегда. Чем когда-то растопила лед в моей груди. И сейчас она этим же методом смягчала углы, устраняла печаль, возникшую внутри меня, - Построим дом. Ну, или просто купим. Когда-нибудь.       - На учительскую зарплату? – улыбнулась Вера.       - На нее самую, – кивнул я и переплел наши с ней пальцы.       - Гриш, мне нравится эта квартира.       - А мне нравишься ты, – коварно ухмыльнулся я, едва сдерживая смех, наблюдая за ее недовольством на лице.       - Только нравлюсь? – прищурилась девушка, тряхнув рыжей копной.       - Я люблю тебя, – шепнул ей на ухо я, обдавая кожу горячим дыханием, из-за чего она покрылась мурашками. Вместо слов она поцеловала меня. То, что девушка всегда была рядом, до сих пор не променяв на ровесника, что было бы лучше для нее, говорило куда больше, чем обычная болтовня.

***

      Сестра распахнула шторы, закрытые с того момента, когда их еще закрывала она. Я проводил пару раз по ним рукой, чувствуя ее присутствие в каждом предмете, но не видел смысла открывать. Месяц я провел, лежа на кровати и ведя аморфный образ жизни, даже начал походить на амебу. Про еду вспоминал редко, в основном это была вода, поэтому и не знаю, как смог продержаться столько времени. Из дома я тоже не выходил, ни с кем не разговаривал. Сначала звонили и писали с работы, просили выйти и закончить этот учебный год «с честью и достоинством», но я не брал трубку, не отвечал, а затем он и вовсе отключился от отсутствия зарядки. Где он теперь, я не имел ни малейшего понятия, из-за чего и не мог ответить на данный заданный Катей вопрос. Я познакомил их почти сразу после того, как мы признались друг другу в любви. Сестра долго визжала от радости, говорила о том, какая красивая мы пара, что она счастлива за нас... А теперь я лежал на кровати, глядя в одну точку в таком положении уже практически сутки, пока она блуждала по мне осуждающим и сожалеющим взглядом одновременно, не зная при этом, что сказать, из-за чего переступала с одной ноги на другую. Я бы усмехнулся, но сил на это не было. Ни на что не было. Я лежал. Лежал. И ждал, когда со мной случится то же, что и с ней.       - Гришань... – начала Катя и наконец присела на край кровати, чувствуя себя некомфортно, - Гриш, – позвала она, но я снова не откликнулся, - Может, хватит? Конечно, я понимаю, что ты ее любил, наверное, очень сильно любил, но так нельзя, понимаешь? Ты губишь свою жизнь, – девушка поджала губы и посмотрела на меня. Думаю, она гадала, как же лучше ко мне подступиться, но ответ все не находился, молчание затягивалось, а говорить что-то надо было, - Ты считаешь, она была бы рада увидеть тебя в таком состоянии? Ты же помнишь, как Вера не любила, когда ты грустил, да она это терпеть не могла!       - Она не любила, да! Терпеть не могла, хорошо! Но где она сейчас? Где моя Вера, которая так сильно хотела, чтобы я улыбался?! – Я подскочил, как ошпаренный, и сел на кровати, крича, глаза бегали, как у безумца, а мне хотелось лишь одного – чтобы меня оставили в покое, - Может, под кроватью? Любимая, ты там? Куда же она спряталась?       - Гриш, – предприняла попытку успокоить меня она и положила руку мне на плечо, но я ее сбросил.       - Не трожь меня.       Я закрыл глаза и тяжело выдохнул. Глупо. Как же глупо, но мне и правда теперь ничего не нужно. У меня была мечта – сделать ее своей навсегда. У меня была цель – сделать ее счастливой. У меня были планы – признаться в своих чувствах на ее выпускном перед всей школой, свозить ее летом на море, подарить кулон в виде сердца, что лежал у меня в шкатулке в шкафу... Какой во всем этом был смысл теперь? Открыть глаза, весь день делать вид, что я в порядке, показывать лживую, лицемерную улыбку, снова закрыть их. И так день за днем.       - Она стала моей Вселенной. Каждый мой вздох, каждое действие было сделано ради нее одной. Я шел на работу и покупал для нее шоколадку и сок специально с горлышком, потому что она не любила трубочки, приходил на работу, а думал о ней, искал встреч с ней, смотрел только на нее, провожал ее со школы домой, зацеловывая при этом до полусмерти, а потом стоял под окном и улыбался, как идиот, потому что не хотел уходить. Я жить ради нее стал!!! А теперь что? Пуф, и все разрушено. Меня больше нет.       - Гриша, ты есть! Она умерла, но ты то жив, ты здесь сейчас, со мной!!!       - Нет, я умер тогда, когда держал ее еще теплое тело в своих руках, когда чувствовал, что сердце бьется все слабее, но ничего не мог сделать, когда хотел поделиться, отдать свое дыхание, сердце, жизнь ради нее, чтобы она могла видеть эти чертовы закаты и рассветы!!! Когда на моих руках оказалась ее кровь, когда она последний раз сказала, что любит меня, – я упал на колени перед сестрой и закрыл ладонями лицо. Мне хотелось кричать. На весь мир. Чтобы слышали все. Но как громко я должен кричать, чтобы услышала она? Как докричаться до того, кого нет в живых?       - Любимый мой, родной, – Катя спустилась ко мне и прижала меня к себе. Она что-то шептала, но я не разбирал слов из-за своих глухих рыданий, гладила по голове, спине, плечам, целовала губы, лицо, подбородок, стирала слезы и умоляла жить ради нее, хотя сама плакала. - Я с тобой, слышишь?       - Она была моим солнцем, Катя. Все боялись ее лучей, а меня они манили, влекли, и я отдал все, что имел, как и самого себя, лишь бы только греться каждую секунду. Но был слишком неосторожен, стал так близок к ней, что сам не заметил, как ее свет начал убивать меня.       - Тебя убивает не Вера. И даже не любовь к ней. Тебя убивает то, Гриша, что ты сам решил, что отдельно от нее существовать не можешь. Ты убедил себя в этом и теперь сам же решил разрушить то, что от тебя осталось.       Я еще долго лежал и размышлял о ее словах. Долго думал, а потом уснул в объятьях сестры, что уже давно сопела, положив голову мне на грудь и перекинув ногу через меня. В них было мало сходства, зато были сплошные различия. Катя со светлым волосом цвета пшеницы, доверчивыми голубыми глазами, смотрящими на тебя, как щенок на хозяина, на лбу часто появлялись прыщики, на которые она всегда психовала, она была ранимой и неуверенной в себе, но мечтала встретить того, с кем разделит «и радость, и горе». Моя же девушка... несносная и зеленоглазая, неуловимая и смешная, похожа на ураган, что сметает все на своем пути, и никогда не думала, что будет встречаться со мной, а просто... жила, любила играть в футбол и общаться с мальчишками так, будто одна из них. Катя два года кидала влюбленные взгляды на парня, чьи фотографии лежали в ее комнате, а Вера прибежала ко мне, как только разобрала, что к чему. Но обе так спокойно пребывали в царстве Морфея рядом со мной, у обеих так мило трепетали реснички...       Я шел ей на встречу. Мне нужно было бежать на работу, так как я не мог опаздать, несмотря на то, что соблазн еще немного понежиться в ее объятьях был велик, а у нее было много времени – первые два урока отменили. Это был весенний день апреля. Все вокруг оживало, солнце ярко светило, и на душе было какое-то облегчение, ведь осталось не так много, еще каких-то пару месяцев, и нам уже никто не сможет помешать. За пятнадцать минут до урока она позвонила мне и сказала, что в пути и хочет по дороге зайти купить шоколадку. Я вышел на улицу, улыбаясь и радуясь тому, что сейчас увижу ее. Она стояла на той стороне пешеходного перехода, когда я увидел ее, и помахала мне рукой. Прохожие сновали туда-сюда, а рядом с ней была толпа таких же, как и она, учеников, собирающихся перейти через дорогу. Я думал подождать ее, как заметил какое-то странное движение... и не понял ничего.       Потому что через пару секунд она, держась за бок, начала оседать на землю. За горло меня схватила тревога, и я, отталкивая людей на своем пути, перебежал через дорогу, не слушая сигналы машин. Когда я убрал ее ладонь, увидел, что... белый сарафан, который мы купили с ней пару недель назад, окрасился в багровый. Мне стало трудно дышать, мысли в голове смешались, все, что я помню – это мой нечеловеческий крик, то, как я умолял помочь, позвонить в скорую, целовал ее пухлые щечки и надеялся, надеялся...       Скорая долго не приезжала. Моей бедной девочке становилось хуже, а кусок, оторванный от моей рубашки и обмотанный вокруг ее раны, был полностью пропитан кровью. Хотел поймать машину и самостоятельно отвезти в больницу, но ей было слишком больно даже от самых аккуратный прикосновений, и я побоялся ещё больше навредить. Я просил ее не отключаться, рассказывал, куда мы с ней поедем на выходных и что возьмем с собой на пикник, даже поинтересовался, хочет ли она взять свою семью с собой. А ее глаза закрывались... Я возненавидел скорую помощь в тот день. Потому что свое название они явно не оправдывали.       Когда машина с мигалками наконец прибыла, и люди в синих халатах подбежали к нам, сразу оттащив меня от нее, я был готов предложить им собственную жизнь, лишь бы только они спасли ее. Но, к сожалению, я учитель биологии. И то, о чем я мечтал, было невозможным. Мне разрешили поехать с ней, и хотя бы за это я был им благодарен. У меня сердце кровью обливалось, когда я смотрел на ее совсем бледное лицо, способное слиться с каталкой. А потом у нее остановилось сердце. На выходные мы никуда не поехали.

***

      Родителям в качестве своего парня она представила меня еще осенью, мы тогда встречались уже целый год, все-таки оставался одиннадцатый класс, да и они не были невыносимыми или жестокими людьми, действующими во вред своей дочери. Напротив, они хотели сделать все, что в их силах, чтобы у нее все было хорошо. Поэтому новость они попытались воспринять нормально, чтобы не задеть и не обидеть нас.       - Любаш, накапай мне карвалол, пожалуйста, – попросил свою жену отец моей девушки, присев на диван, челюсть самой женщины поравнялась с землей. Не то чтобы они злились, нет. Они были в шоке, сбиты с толку. Эта неожиданная новость о том, что их дочь встречается с учителем, который старше нее чуть больше, чем на десять лет, стала громом среди ясного неба.       Но потом они успокоились и начали расспрашивать нас обо всем: о наших отношениях, как это началось, серьезные ли у меня намерения, как долго это продолжается, и как далеко мы успели зайти. На последний вопрос Вера, закатив глаза, предпочла не отвечать. В общем, родителям я понравился, и они пригласили меня на ужин, чтобы поближе познакомиться. Когда я стоял у ее подъезда в объятьях девушки, был на седьмом небе от счастья. Они прекрасно приняли меня и не стали препятствовать, закрывать дочь в комнате, сажая под домашний арест, они не заявили в полицию, а всего лишь вошли в ее положение, поверив не стереотипам, а улыбке самого дорогого человека, что у них был, пока ее голова лежала на моем плече, а рука сжимала крепкую мужскую ладонь. Я поцеловал ее на прощание и отправил домой, руководствуясь тем, что на улице похолодало, а она выскочила в домашних шортах и безрукавке сверху на футболку с коротким рукавом. Не хватало еще, чтобы она простудилась.       Я бежал за ней. Догонял, как и обещал. Хотел всегда быть рядом, защищать и оберегать от любой напасти. И только из холодных лап смерти вытащить не смог. Не смог ее спасти.       На кладбище, у ее могилы, где стоял ее портрет, с которого она снова нам всем улыбалась, плакали все: и семья, и одноклассники, и парни, что обожали свою неугомонную приятельницу, и учителя, жалеющие теперь, что тогда делали вид, будто недовольны ей. На самом деле, ее любили все. За простоту, неиссекаемый позитив и искренность. Я стоял на коленях и просил, нет, умолял сказать, что это все сон, что я сейчас проснусь и увижу перед собой ее яркие зеленые, заспанные глаза. Он затягивался, ночь не длится вечно. А передо мной была все та же могильная плита и куча цветов.       Когда все разошлись, отправились домой, чтобы как всегда поставить чайник, пообедать и идти решать какие-то свои дела, проблемы, я продолжал сидеть с ней. Даже после того, как Любовь Анатольевна и Игорь Иванович, который, несмотря на то, что после известия о смерти дочери, свалился в больницу с инфарктом, не мог не придти, чтобы проводить ее в последний путь, подошли забрать меня к себе домой. Я отказался.       Это ведь неправильно, когда дети оказываются закопанными в землю даже раньше, чем родители. Мир устроен по-другому. А еще я думал о том, что все, что от нас остается – это кусок камня и фотография. Что бы мы ни делали, мы не можем изменить нашего конца. Тогда есть ли смысл во всем этом?       К людям, ставшими мне родными за эти месяцы, проведенные вместе, я все же поехал. Правда, уже почти ночью, когда какая-то бабушка пришла и прогнала, объясняя тем, что нечего на кладбище ночью делать. Они как и всегда сидели на кухне все вместе. Они также пили чай. Только теперь на их лицах читалась невыносимая боль утраты. Надя сидела, опустив голову вниз, и роняла соленые слезы. Игорь Иванович смотрел в одну точку, не видя перед собой ничего. А ее мама перелистывала толстый альбом, полный фотографий ее дочери, когда-то мы вместе рассматривали его у них в гостиной. Здесь явно кого-то не хватало. Нам всем безумно не хватало ее.       Я молча вошел и сел рядом с сестрой своей возлюбленной. Она также, не говоря ни слова, прижалась ко мне, скрывая на груди лицо, моя футболка мигом впитала ее слезы. Я обнял ее так крепко, как только мог, и закрыл глаза, положив подбородок на ее голову. Нам всем нужна была поддержка.       Они подарили мне все, чего люди ищут годами и не находят. Чего люди жаждут и из-за чего страдают, потеряв. Эта семья подарила мне и Веру, и Надежду, и Любовь. Но чтобы действительно быть счастливым, необходимо присутствие всех названных компонентов. Только вместе они имеют силу. А с того момента, как врач произнес слова соболезнования, все рухнуло, распалось на мельчайшие частицы, словно у многоэтажного дома, построенного из кубиков, вытащили основание. Мы все умирали внутри.

***

      Первое время я и правда не выходил из дома, впав в глубокую депрессию. Я бы назвал это ямой, выход из которой закрыли гигантской металлической плитой. Мало того, что мои жизненные силы все больше иссякали с каждым просиженным внизу днем, так еще и звездного неба видно не было. Это отбивало всякое желание рваться наружу.       Потому что не было ни той веры, ни другой, что пишется с большой буквы.       А позже пошел в отрыв. Я пытался забыться, облегчить свою боль с помощью алкоголя, дыма сигарет, отравляющих мою печень и легкие. Но как можно отравить то, что и без того отравлено? Я вливал в себя эту гадость и в моменты слабого просветления гадал, как я еще не помер от такого количества дряни в моем организме. Но случались они редко, а я продолжал влачить свое жалкое существование. Мне совсем сорвало крышу. Ночевал где попало, валялся с людьми, не имеющими собственного крова и ведущими тот образ жизни, который был полной противоположностью здорового.       Однажды в пьном угаре меня даже чуть не зарезали. Прямо как ее когда-то, вот же ирония судьбы. Мужчина бросился с ножом и кричал что-то о том, что я должен драться. Кажется, он был бывшим писателем или что-то вроде этого, меня биография тех, с кем я выпивал, мало интересовала, а сказать честно, мне было откровенно плевать. Не встретив сопротивления, он остановился. А я ждал, когда это случится? Я знал о предстоящей боли, но и это меня не останавливало. Более того, знания этого вызывали во мне не меньше равнодушия, чем упомянутое выше. Наверное, тогда этот пьяница тогда даже протрезвел, пытаясь понять, что же со мной не так. Отчего же я не цепляюсь за свою жизнь, как кошки обычно вонзают свои когти в человеческую кожу, пусть будет больно тем, кто стал их жертвой, или им самим, когда человек попытается освободиться, не вооружаюсь в ответ? Он назвал меня психом, послал в месте не столь отдаленные и пожелал, чтобы я подлечил мозги, так как у меня с ними явно не все в порядке. А я знал об этом. Знал и ждал своей смерти, как чего-то прекрасного. Лучик моего личного солнышка в конце этого темного, нескончаемого тоннеля – вот, что мне было по-настоящему необходимо. Но после этого инцидента осел дома.       С каждым днем я чувствовал себя еще хуже, то ли от выпитого, то ли от того, что любой предмет здесь напоминал ее, любой угол кричал о том, что когда-то здесь была она. О том, что я не нечаянно упустил ее из виду, словно огромная черная тень пролетела перед моими глазами, а когда дымка рассеилась, на дороге, по которой мы бежали вместе, стоял я один. Эта дорога стала моим проклятием. Это был ее путь, идти по нему вперед без нее самой было глупо, как мне казалось. Тогда я разбил торшер, что мы вместе раскрашивали, потому что он не нравился ей своей серостью и обыденностью. Сорвал шторы. Скинул на пол ее тюбики, крема, рамки с фотографиями, где мы были такими... живыми, открыто улыбались, не зная, что ждет нас впереди. Разбил зеркало, на котором мы рисовали ладошками, а после этого смотрел, как по запястьям бежит кровь. Это единственное, что отличало меня, во всем остальном же я стал походить на настоящего призрака.       Я знал, что наступит этот день. Знал, что сделать это придется именно мне самому. Сейчас я допишу этот рассказ о том, как полюбил яркое лето за насыщенность света, за запах полевых цветов, что окружали нас в той сказке про двух влюбленных, кого должно было презирать общество, если бы только знало об их отношениях. Но кто-то, видимо, решил, что это маленькая плата за уже и так огромное количество счастья, так что не дал и дойти до момента раскрытия всех карт.       Я хочу, чтобы мир был осведомлен о том, как коротка жизнь. Не успеешь оглянуться, как тебя сбила машина. Как любимого кота отравил сосед. Как родного человека проткнули ножом. Мы не ссорились с Верой. Разве что раз, когда она узнала, что одна из родительниц неравнодушна ко мне, проявила свою собственническую натуру, но это сложно назвать разногласием. Мы просто поцеловались, я достал из собственного портфеля шарф, что выбирал добрых полтора часа, надеясь угодить ей, обвязал вокруг тонкой хрупкой шеи и, взяв ладошку в перчатках, выбранных по моему наставлению, повел малышку домой. И она все поняла. Осознала, как нелепо ее обвинение о том, что я могу бросить ее ради опытной, взрослой и до тошноты чопорной женщины, когда я задыхался от собственных чувств к ней. Но, думаю, сейчас она не одобрила бы мою затею.       Я поставил точку на вырванном из ее тетрадки по физике листке и, смотря суровым взглядом на лезвие в моих руках, полоснул себя по руке. А потом еще и еще, пока кровь не стала хлестать. Я был в смятении. Я не знал, что чувствую в данный момент. Как вдруг...       - Боже мой, что же ты натворил?! – Надя бросила что-то на пол, что отозвалось, наверное, громким стуком. Для меня все медленно, но верно превращалось в туман, скрывающий действительность. - Смотри на меня, слышишь?! Не смей отключаться! Не смей, я тебе говорю! – Девушка залезла ко мне на кровать, положив мою голову к себе на ноги, и нетерпеливо вытащила телефон из кармана джинсового комбинезона. Они втроем с моей сестрой покупали себе одинаковые для красивой фотографии и заставили везти их на речку, чтобы щелкаться практически у каждой травинки. - Алло, скорая? Здесь человек вены порезал, приезжайте скорее! Адрес? – Она нахмурилась, вспоминая, а потом все же назвала нужный.       Она схватила край простыни и распорола ее, оторвав несколько кусков. Из ее глаз бежали слезы, бедняжка едва держала себя в руках при виде крови. Моей крови, залившей все постельное белье. Аккуратно подняв мою руку, она принялась оказывать мне первую помощь. А вот мне все больше хотелось отключиться. Места, что сейчас нежно, но торопливо обвязывала Надя, нещадно болели, и я просто хотел прекратить этот кошмар. Хотя именно в эту секунду я подумал, действительно ли этого я хочу? Что будет с моей Катюшкой? Найдет ли она достойного юношу? А если кто-то посмеет обидеть, кто сможет защитить? Отец вряд ли, она ведь ему толком ничего не рассказывает, будет плакать по ночам в подушку, но ни слова не скажет. Будут ли у меня племянники? Когда-то я обещал ей стать еще и крестным ее детей. А отец? Что будет, если он так и не расскажет дочери о том, что у него последняя стадия неизлечимой болезни? Я... почувствовал вину. Вину перед своей семьей, вину перед возлюбленной за то, что зацепился за эту жизнь, и теперь не знал, что мне делать.       - А меня вот парень бросил на прошлой неделе, – усмехнулась она, - А я, прежде чем уйти, засмеялась ему в лицо и назвала козлом. Видишь, не всем так везет, как вам с моей сестрой. – Кажется, она готова была нести любую чушь, чтобы я держался, слушая ее. И я старался. Хотя бы для того, чтобы не огорчать ее. Эта дрожь совсем не шла ее голосу. Была непривычной. - Так что не думай даже умирать, понял?! Ты обещал найти мне парня, забыл уже? Мы с тобой в приставку играли тогда, ждали, когда сестра из душа придет. – В состоянии, похожем на истерику, бормотала девушка, шмыгая носом. - А еще мама твои любимые кексы испекла. Такие... ароматные, горячие... и корицей пахнут. Она по тебе очень сильно соскучилась. Мы все ждали, что ты придешь, а ты все не появлялся. Закрылся от всех. Нам ведь тоже тяжело было. Вместе всегда проще пережить такое горе. Если бы ты был с нами все время, этого бы не случилось, – Мне хотелось сказать, что она ошибается. Это произошло бы в любом случае. Но ее невозможно было остановить, она все бормотала и бормотала... - Ты на звонки мои неделю не отвечал. Я все у тебя возле подъезда сидела, надеялась, что ты выйдешь, наконец. А ты здесь, как медведь в берлоге, никуда не высовывался. Вот я и решила занести и порадовать тебя вкусняшкой. Волновалась сильно... Гриша, не оставляй меня, пожалуйста! Ты должен жить, слышишь?! – Все же не сдержалась. Надя сорвалась и принялась целовать мой лоб, громко рыдая.       - У тебя глаза, как у нее, – с трудом выговорил я. Дышать, как и говорить, становилось сложнее.       - Что? – Она подняла голову и посмотрела на меня, а я улыбнулся. Слабо, из последних сил, но выдавил улыбку.       - И не только глаза. Ямочка тоже, – я попытался поднять руку, но едва только дотронулся до уголка ее губ, сразу же уронил ее.       - Гриш, ты не можешь вот так уйти, понял? Веры больше нет, да, нам всем плохо без нее. Но мы не сможем вернуть ее, даже если всем миром покончим с собой. Ты нужен нам. Не оставляй... прошу.       В квартиру ворвалась целая толпа в оставленную открытой, видимо, дверь, и оторвали теперь уже Надюшку, как тогда меня от тела любимой ученицы. Той, что поселилась во мне навсегда. Ее уже не искоренить, чересчур поздно что-то делать с этим после того, что мы пережили вместе. И даже если я выживу, память о ней будет вечно со мной. Только теперь уже я, может, попробую жить ради тех, кто вот так, как и эта глупышка, умоляли меня остаться. Я сделаю ради них все, чтобы они были счастливы, а потом... потом встречусь с ней... На этот раз они приехали быстро.