Часть 1
25 февраля 2020 г., 14:04
Я одинок, ты одинок, Нам не сделать шаг навстречу друг другу… Каждый из нас танцует вальс С собственной тенью по кругу, по кругу… — Otto Dix, «Вальс»
***
Многого Россия повидала за свою нелегкую жизнь и мало уже что-то впечатляло ее — все старо как этот дрянной мир, на котором распласталась она сама, покрывая одну восьмую всей суши. Даже жить как-то иногда не хотелось, откровенно говоря — ибо все приедается со временем, теряет свой лоск и новизну, становится излишне тоскливым и до жути знакомым: начиная теми же пресловутыми и низменными ласками с женщинами (неважно даже, с воплощениями или же просто смертными), и заканчивая хитросплетениями всяческих политических интриг. Тоска смертная, двумя словами. Однако, за чужими колониями или новорожденными странами наблюдать отчасти было весело и завидно — глупые юнцы еще ничего толком-то и не познали, идеалогизированные под самое не хочу, да еще и с завышенным чувством собственной важности — прямо-таки миленькие отображения уродливых колониальных метрополий в стародавние времена, когда у тех еще оставались чувства хоть малейших благородства и совести. Многие из них, естественно, безнадежны, на беспристрастный взгляд стариков-империй, но потенциал есть, если же эти неразумные полугосударства толкнуть куда следует. Штаты тому яркий пример — Россия до сих пор помнит это маленькое, зашуганное недоразумение, робко прятавшееся за штаниной отца и испуганно оглядывавшее большую часть стран, собравшихся вокруг нее. Никто и не предполагал, что она в один миг трансформируется в солидную свободную страну, которая через пару десятилетий будет в открытую показывать свои острые зубы замшелым европейским старикам, защищая и остальных своих американских собратьев от немилостливого правления метрополий. Все когда-то пророчили, что сама не проживет она, издохнет уже через пару десятилетей, но девчонка только крепнет и растет. Россия не входила в этот круг скептиков и, по большей части, была на ее стороне — и тихонько помогала независимость от отца получить, и в открытую выступала на стороне «правильного» Севера, когда внутри этой спешившейся девахи обострился кризис. Все делала, чтобы у горе-отца Великобритании был еще один геморрой, прямо на его, гнилую как и его зубы, душонку. И куда ни плюнь, держалась девчонка как истинная империя, хотя тщательно подбирала совершенно чуждые, обходные дефиниции. Типичная честолюбивая колония, не хотевшая иметь дела хоть с каким-то налетом старого доброго империализма. Эта новоиспеченная девочка-солнце так и норовит протянуть свои ручки к большому, взрослому миру, жестокому и порочному, в котором правят жадные до своей эгоистичной выгоды бастардные дети Рима и некогда диких кочующих племен. Наивной девочке невдомек все тонкости игры, в которую она так отчаянно, но скрытно пытается втянуться. Россия усмехается, когда думает о ней — за Штатами действительно очень интересно наблюдать.***
Ничто не вечно — ни быстротечные люди, ни казалось бы оторванные от времени государства. И все должно когда-то придти к закономерному концу, и Россия, в общем-то не боится — знает, что не умрет, но за шлейфом боли и слабости, словно ничего и нет — ни ада, ни рая, только угасание и еще больше непонятных и ненужных страданий. Она делает, что и должна делать страна, когда ее собственный народ подпирает к стене — меняется. В угоду революции, такой же бессмысленной и беспощадной, как и ее многострадальный народ, как и она сама. Вынашивает заведанно мертворожденное дитя, которое вопреки самих законов мироздания и самой воли Божьей выживает, нарекает его Союзом Социалистических Республик и передает борозды правления ему же. Мерзкая девчонка еще смеет осуждать ее за это. У Америки нет пока еще понятия острой необходимости, нужды — она живет еще сегодняшним днем, не ведая, что будущее вполне себе может принимать не самые благоприятные виды, не понимая, как можно так бесчеловечно бросать свой народ в молот революции, когда других выходов нет. Она была близка к этому, когда выступила против отца, когда ее рвало на две части, но она в любом случае не чувствовала и толики той безнадежности, которая так и сочилась внутри ослабленной и раздираемой России. Юной стране, выстроенной на солидарности тринадцати штатов, легче обвинить бывшую империю, едва выкарабкавшуюся из маленького, никому тогда еще ненужного княжества, в недемократичности, небрежности и слепоте. Легче дать ненужный совет, плюнуть со своей колокольни, чем понять. Россия ее не винила. Обижаться на США ровно то же самое, что обижаться на неразумное дитя.***
СССР — жесток, но справедлив. По-своему справедлив. Наверное. Каждое его движение преподносит новую волну боли: с каждым новым толчком, резким рывком, очередным сдавливанием, Россия чувствует как внутри нее что-то отмирает, хотя куда уж там. Но плакать-то не плачет. Банально разучилась за горькие столетия до, и, скорее всего, никогда и не вспомнит после. Руки у ее творения холодные, как и его глаза, как его дыхание, как сердце… И голова. У России всегда был этакая искра в душе, которая, в приступе гнева, скорее, туманила ее разум, заражая ненужными чувствами. СССР таких проблем был просто-напросто лишен — в его голове лишь готовая марксисткая формула счастья, четкие планы на очередную пятилетку и абсолютное знание того, в чем действительно нуждалась его главная Социалистическая Республика — в нем. И не в ком больше. И тем более не нуждалась в этой надменной капиталистической шалаве из-за океана. Америка нехотя признает его гегемонию, но от своих слов по поводу его зла не отказывается. Они жмут руки, неохотно, сдавливая костяшки пальцев добела, и отходят в разные углы: Америка — к своим мерзким буржуазным сообщникам, а СССР — к своим любящим сотоварищам. СССР нежно сдавливает плечо РСФСР, пока его пальцы не цепенеют от хватки, а у России не образуются маленькие гематомы на нежной коже. Его шершавые обмороженные губы с не присущей лаской касаются ее разгоряченной щеки. США делает вид, что не придает внимания такой мелочи, но Россия отчетливо запомнила тот опасный блеск затуманенного гневом взгляда. РСФСР даже уже и не замечает, как вжимается в своего героя-надзирателя, окончательно подстраиваясь под его темп. Вдыхает запах его волос и придается забвению. Забвение. Насколько спасительно и желанно это слово для РСФСР, настолько и отдаленно. Она устала тащить на себе этот ненужный груз, набитый непостижимым утопическим мусором. Но нет — она жива, пока ее покровитель, ее идеологический голем, в который она вдохнула жизнь, будет твердо стоять на земле. Они повязаны, и СССР — отнюдь не тот, кто держит привязь. Жаль, что девчонка, строящая из себя рыцаря на белом коне, не совсем понимает этого.***
Война опустошила надежды, разорвала мечты, смяла все те планы, которые так тщательно готовил СССР. Но Европа была успешно поделена, а значит, все не так уж и плохо, но отчего-то те страны, которые попали в «праведную» сторону Варшавского Договора отнюдь не так счастливы, как планировал СССР. Но они привыкнут, как и привыкала до этого Россия. Неугомонная девица хочет признания, власти и внимания даже там, где она не заслужила. Штаты готовит вооружение, кичится последними технологиями, зазывая Союз в ненужную, опустошающую силы и ресурсы, гонку. И, конечно же, он принимает ее вызов. — Я спасаю вас!— Штаты смотрит на Россию сквозь пелену страха и нежности в исступлении, горечи и надежде. — Неужели это так сложно понять?! Внутри наивной страны бушует целый ураган из горечи и обиды — она все еще не может понять очевидных вещей, но притягивает РСФСР к себе, в тщетной попытке защитить от ее же жестокого порождения, целует в висок, дожидаясь какой-то взаимности со стороны. Но встречается только с искренним недоумением во взгляде и отрезвляющей пощечиной, отчего-то так резко разбившей ее хрупкий иллюзорный мир. — Оставь нас в покое, девочка. — монотонно, будто бы отчаянно крича, протягивает Россия, отдергивая руку от лица Америки. И уходит. Ей плевать на фантазии влюбленной в нее неопытной, наивной девчонки. В коридоре проносится обиженное сопение.***
СССР умирает так нелепо, но предсказуемо — от рук собственной же республики, которая больше всех и верила в него, хотя нет — он умер еще тогда, в злополучном 1922 году, потому что изначально был мертв. Так хотелось верить теперь уже новоиспеченной уже не социалистической, но все еще остающейся Российской Федерации. О его смерти пока еще никто не знает, но многие уже догадывались, что дни его сочтены еще с начала «Гласности», которую упорно продвигала она же, его создатель и покровитель, его жертва и спасение, его Россия. Ей легко представить мерзкую ухмылку на лице Америки, осознавшей, что она стала единственной сверхдержавой. Легко изобразить в голове приторные вздохи бывших членов Варшавского Договора. И еще проще — недоумевающих сестер, которые никак не могут понять, что же они (как и она сама) должны чувствовать, когда СССР-а больше не было рядом. Но как-то не хочется. Она примеряет свой старый, далеко не любимый, но еще не поношенный костюм из семнадцатого года, который она носила в том промежутке, когда она еще думала, что царские дни сочтены, но движение к ленинской утопии не дойдет. Ставит первую попавшуюся запись в магнитофон и разливает водку в граненный стакан — раньше она бы никогда не коснулась алкоголя без ведома Союза, но его уже нет, и она даже не знает — радоваться ли ей, грустить или злиться — все чувства улетучились, потеряли хоть какое-то воздействие на нее. Превратились в ничто. Она закрывает глаза. «Здесь» и «сейчас» в ее восприятии поравнялись в «где-то» и «когда-то». Россия даже не замечает чье-то присутствие, пока чьи-то же руки осторожно не касаются ее плеч. — А? — она открывает глаза, и ее мимолетное удивление тут же пропадает. — Это всего лишь ты… Польша заметно мнется, извиняясь, что-то там бормочет про какую-то неинтересную вещицу, которую «одолжил» у нее Союз. — Поищи в нашем шкафу, — коротко отвечает на ее бормотание та, и добавляет, вздыхая: — он уже возражать не будет. Польша исчезает из виду буквально на мгновение, и появляется тут же, держа какие-то фотокарточки в руках. По ее беспокойному виду, можно понять, вся обстановка ей давит на нервы хлеще, чем России, но все же она предпочла вернуться на кухню, видимо зачарованная песней, складно льющийся из хриплого магнитофона: Пока Земля еще вертится, пока еще ярок свет, Господи, дай же Ты каждому, чего у него нет: Мудрому дай голову, трусливому дай коня, Дай счастливому денег… И не забудь про меня. «Молитву воздать с Булатом Шалвовичем хочешь небось по-русски, а, Польша?» — саркастически та подмечает та у себя в голове. Любимая песня Польши на языке злейшего врага все-таки. — Ну садись тогда, что ли, раз уходить не собираешься. — лениво пинает ей соседнюю табуретку и подливает во второй случайно оказавшийся рядом стакан. Пока Земля еще вертится, Господи, — Твоя власть! — Дай рвущемуся к власти навластвоваться власть, Дай передышку щедрому хоть до исхода дня. Каину дай раскаянье… И не забудь про меня. Они синхронно опрокидывают стопки. Я знаю: Ты все умеешь, Я верую в мудрость Твою, Как верит солдат убитый, что он проживает в раю, Как верит каждое ухо тихим речам Твоим, Как веруем и мы сами, не ведая, что творим! Просят Господа в атеистическо-православной/католической манере об облегчении. Просят за мир, любовь, достаток. Просят за народ… Господи, мой Боже, зеленоглазый мой, Пока Земля еще вертится, И это ей странно самой, Пока еще хватает времени и огня, Дай же Ты всем понемногу… И не забудь про меня. …и за себя.***
Они встречаются вновь. В одиночестве, вдвоем. Соединенные Штаты Америки — уже далеко не дитя, выращенное под тисками английской метрополии, а сверхдержава. За ней стоит будущее. Российская
