Изнутри

Вергилию не нравится оставлять противника за спиной, но у этой позиции есть одно преимущество — Данте не видит его лица. Впрочем, учащенное, сбивающееся дыхание не спрячешь, так что скрыть свою реакцию ему все равно не удастся. Он лежит на боку, вцепившись рукой в подушку, в которую чем дальше, тем сильнее хочется уткнуться лицом, а Данте движется в нем неторопливыми, размеренными толчками, водя одной рукой по члену, а второй — лаская грудь. От совокупности ощущений хочется не просто стонать, а орать в голос, и когда Данте стискивает его сосок, он шипит сквозь зубы. Но Данте тут же разжимает пальцы, как будто почувствовав, что Вергилий не хочет испытывать даже намека на боль: не сейчас, когда все ощущения обострены, когда нервы словно оголены на поверхности кожи. Данте возвращается к легким, уверенным ласкам, и каждое его прикосновение отдается волной жара изнутри. Когда он успел так хорошо изучить Вергилия? Сам тот еще даже не начал привыкать к подобному развитию их отношений, а Данте уже как будто превратил его тело в очередное демоническое оружие, идеально настроив под себя. Но это же Данте: он со всем осваивается быстро, у него всегда все просто, без лишних сомнений. «Мы заслуживаем, чтобы нам было хорошо», — вот и все, что он может сказать по поводу близости с собственным братом. А если Данте считает, что чего-то заслуживает, он это получает. Вергилий сомневается, что сам он достоин хоть чего-то хорошего, но не может отказаться. Даже когда все внутри сводит от тянущего чувства стыда: не из-за их кровного родства, а из-за того, что согласился на добровольное поражение. Почти смешно, до чего же бессмысленной оказалась его бесконечная гонка за силой, раз в итоге он все равно остался настолько слабым. Данте ускоряется, движется короткими резкими толчками. Первоначальный дискомфорт давно прошел, и осталось только удовольствие, неумолимо нарастающее, лишающее остатков воли и контроля. Когда у Вергилия наконец вырывается протяжный стон, Данте мычит что-то довольное, прижимается губами к шее, прикусывает ее — легонько, не как хищник, а как игривый котенок. Затем зализывает место укуса, оставляя влажный след. Вергилий зажимает себе рот пальцами и подается бедрами навстречу. Данте не нужно других намеков: амплитуда его движений становится шире, и каждое из них заставляет Вергилия толкаться в обхватывающий его спереди кулак. Ему не нужно ничего делать, не нужно помогать себе, — он просто раскачивается в руках своего брата, на его члене, отдавшись ощущениям, забыв про все. — Ну же, давай, — тихо шепчет Данте ему в ухо, и Вергилий кончает, как по команде, — позже он посчитает это унизительным, но в момент своего пика просто выгибается, насаживается глубже и кричит, уже не сдерживаясь, под конец срываясь на рычание. На несколько долгих минут он расслабляется, закрывает глаза, позволяет себе отдаться иллюзии тепла и защищенности. — Мы вечно будем так лежать? — голос Данте возвращает его в реальность, и он сразу же чувствует липкую влагу на животе, тяжесть ладони на бедре, твердость упирающегося между ягодиц члена. — Что, если я скажу «да»? Сможет ли Данте сдержать свое желание, отказать себе в удовольствии? Данте, не привыкший отказывать себе ни в чем? Вместо ответа тот прижимает его к себе и целует в плечо, а затем снова начинает гладить по груди и животу, мягко массировать мышцы, медленно, неумолимо пробуждая новую волну возбуждения и вместе с ней — очередной приступ злости. Агрессия после оргазма может быть демоническим инстинктом: он читал, что некоторые демоны убивают партнера непосредственно после полового акта. А может, инстинкты не при чем, да и оргазмы тоже. Если ему почти постоянно хочется прикончить Данте, почему такие моменты должны быть исключением? Даже не оглядываясь, он ощущает на себе наглый, самоуверенный взгляд. Вдруг непреодолимо хочется заставить Данте почувствовать себя таким же уязвимым, таким же беспомощным, каким только что был он сам, и у него нет никаких сил сопротивляться этому желанию. Он вырывается из рук Данте и одним движением заваливает его на спину — но тот, кажется, к этому готов: заводит руки за голову, раздвигает ноги и улыбается. Во имя всех демонов преисподней, как же хочется стереть эту улыбочку с его довольной рожи. На это не уходит много времени: когда Вергилий принимает свою истинную форму, впивается когтями в бедра и наваливается сверху, не заботясь о том, что разрывает шипами нежную человеческую кожу, рот Данте округляется, но он не издает ни звука, а просто втягивает в себя воздух резкими вдохами. Вергилий не сомневается, что еще заставит его кричать. Он вдавливает ребристый демонический член в мягкое отверстие, чувствуя сопротивление только поначалу — плоть быстро рвется, внутри становится скользко от крови, и он сразу же начинает двигаться, не давая Данте привыкнуть… если к такому вообще можно привыкнуть. Данте выгибается и стискивает кулаки, и Вергилий облизывает свои острые зубы шершавым языком при виде крови на прокушенной губе. Он ждет криков, или ругани, или просьбы остановиться. Или, что гораздо более вероятно, ответного превращения и удара мечом, который не успеет, даже не попытается отразить. Но Данте в очередной раз обманывает ожидания: он открывает глаза, расслабляет сначала пальцы, а потом все тело, делает несколько глубоких вдохов, и, подумать только, снова улыбается. Вергилий с рычанием тянется к его горлу, и Данте откидывает голову назад с протяжным стоном. Стоном боли? Или удовольствия? Вергилий отдергивает руку от его шеи, словно обжегшись: сейчас он действительно готов его придушить, но какой-то частью сознания понимает, что позже будет об этом жалеть. Вместо этого он проводит ладонью по животу Данте, нащупывая выпуклость на нем, пытаясь почувствовать рукой свой член, а членом — руку. Демоническая форма притупляет физические ощущения, но сочетание бешеной ярости, новизны и болезненного, острого возбуждения компенсирует этот недостаток. Он замирает, войдя до конца, а затем проводит когтем вдоль бугра, аккуратно вспарывая кожу. Данте приподнимается на локте и смотрит на разрез — без улыбки, с непонятным выражением лица. Вергилий выходит из демонической формы, почти надеясь, что вместе с человеческим обликом к нему вернутся и человеческие ограничения, но нет, — желание разорвать брата, вцепиться в его внутренности, увидеть и почуять его кровь никуда не исчезает. Может быть, дело вовсе не в демонической кровожадности. Может быть, Вергилий просто больной ублюдок, каким его всегда считал Данте. Он погружает руку в рану, не давая ей затянуться, и копается в горячем и скользком, пока не находит свой член. Данте шипит сквозь зубы, но не пытается вырваться. Не призывает оружие, не перекидывается в собственную демоническую форму, чтобы разорвать Вергилия в ответ, — хотя тот ждал именно этого, надеясь в драке наконец-то выплеснуть всю накопившуюся злость, удовлетворить свои нездоровые потребности. Злость проходит словно сама собой, а больная, извращенная жажда лишь подкрепляется горячим, нестерпимым возбуждением. Когда он обхватывает свой член через прямую кишку Данте, у него замирает дыхание от нового яркого ощущения — и отвращения тоже. Но как бы ему ни было мерзко, он не в силах прекратить. Он снова не принадлежит себе, он снова теряет контроль, и именно этот момент его несносный, невозможный брат выбирает для добивающего удара: опускает руку к ране на животе, надрывает ее коротким движением, зарывается в собственные внутренности и находит в них ладонь Вергилия. — Ну же, — хрипло говорит он, обхватывая окаменевшие пальцы, — давай… У Данте каким-то чудом все еще стоит, хотя не укладывается в голове, что подобное может нравится. Вергилий облизывает пересохшие губы и начинает двигаться — сначала медленно и неуверенно, но все быстрее по мере того, как Данте подгоняет его движениями ладони и бедер. Вергилий сжимает пальцы на скользкой поверхности, запоминая каждый нюанс ощущений, потому что знает, что подобное вряд ли когда-нибудь повторится. Тепло и гладкость Данте изнутри и снаружи. Его пальцы, переплетенные с пальцами Вергилия. Ободряющие движения, тихие стоны и чертова улыбка. Он вбивается глубже и глубже, вдыхает запах крови, боли и удовольствия и кончает, теряя себя еще безнадежнее, чем в первый раз, но уже не чувствуя за это вины. Вина приходит позже. После того, как рана Данте затягивается без следа и Вергилий доводит его до разрядки простыми, скучными, монотонными движениями. После того, как он смывает с себя кровь и семя в душе, но чувствует себя не менее грязным, возвращаясь в постель, на которой Данте успел заменить промокшее белье. Он смотрит в потолок. Где-то у окна раздражающе жужжит муха, и ему удается убить ее энергетическим мечом только с третьей попытки. Заговорить тоже получается не сразу. — Ты тоже можешь так со мной сделать, — предлагает он, не оборачиваясь к Данте, и впивается пальцами в собственную ладонь, пока ждет ответа. — Да не, — сонно бормочет тот, — тебе не понравится. Невозможно выиграть, если противник с тобой не сражается. А если невозможно выиграть, то невозможно и проиграть. Наверное, где-то в этой мысли кроется успокоение. Вергилий закрывает глаза и размеренно дышит, а через некоторое время находит под одеялом руку Данте. И нет, на его лице не пробегает тень той самой омерзительной улыбки, — он крепко, крепко спит.