i wanna be your dog

В год, когда они знакомятся, город уже давно перестает быть породистым. Лондон меняет шкуру, переодевается в рваные майки с изображением молодой королевы, из свингующего превращается в двуликого бога: прилизанные лаком волосы, бело-хлопковые рубашки и дорогие парфюмы командуют улицами днем, кислотно-острые ирокезы, клетчатые штаны и проколотые куски плоти наводняют проспекты ночью. В те годы настоящие панки не ходят на работу, не просиживают задницы в банках, не верят обещаниям, не строят планов — настоящие панки в подвале клуба протыкают булавками кожу куртки и свою собственную, вместо медицинского спирта прижигая прокол огоньком. Геральт — что за имя такое, ты что, прямиком из дворца? — на сцену не лезет, пластинки из магазинов не крадет и панком себя не называет. Ему вообще по возрасту не положено оттопыривать средние пальцы и по-собачьи выть под подростковые песни, однако он стоит у дальней стены концертного подвала, тянет коктейль из дешевого пива с еще более дешевой водкой и будто бы украдкой покачивает головой в такт. Ему не нравится вонючее, потное море из разноцветных причесок прямо под сценой, не нравится давка и не нравится водочное пиво, но нравится музыка (даже с диким призвуком ржавой пилы от старых комбарей), поэтому он качает головой и неотрывно наблюдает за конвульсией незнакомого парня на сцене. Тот, в свете одного-единственного на весь клуб софита, блестит мокрой кожей и сползает, бесформенной кляксой стекает вместе с гитарой в толпу, раздираемый чужими руками и телами, пока десятки ртов скандируют слова песни — Геральт ее тоже знает, но голоса предпочитает не срывать. Сначала было непонятно, почему все окликают мальчишку на басу Лютиком — особенно когда тот, снова забравшись на сцену, на финальном аккорде с размаху вписывает вокалисту грифом в скулу. Хоть толпа и в восторге от каждой песни и от каждой выходки парня — Геральт молча наблюдает и думает: ни одному хоть чего-то стоящему панк-идолу не дали бы такого имени. И сначала он даже хотел сообщить об этом лично, если вдруг будет возможность — просто так, наперекор всеобщему обожанию, чтобы стереть довольную ухмылку со смазливого лица. Чтобы обозначить, что все это ебаное революционерство он считает показухой, что группа их звучит как копия копии anti-pasti у самых истоков, а сам этот цветочный анархист — просто пародия на свободу. Но когда мальчишка неожиданно предстает прямо перед ним, взмыленный, как в пост-оргазменной судороге от адреналина трясущийся, ухмыляется на одну сторону, достает из-под резинки белья помятую сигарету, вальяжно чиркает зажигалкой и смотрит, смотрит, смотрит своими, оказывается, до невозможности синими глазами оценивающе — язык у Геральта так и прилипает к нёбу, замерев после слога лю. — Ты больше похож на металлиста. Не слишком старый, чтобы под нас кувыркаться? И только тогда Геральт вспоминает, что лютики не только красивые, но и, вообще-то, охуеть какие ядовитые. — А ты родителей здесь потерял? — все же не остается в долгу, будто не видел парня на сцене каких-то десять минут назад. Синие глаза напротив моментально разгораются злостью. — Говнюк, — он выдыхает вместе с облаком дыма. — Не знаешь, на чей концерт пришел? Мужчина только усмехается. У ядовитого мальчишки такие же ядовитые вкрапления в волосах — зелено-желтые всполохи среди русых отросших прядей. Геральт с удовольствием провел бы по ним пальцами, даже если бы это стоило откушенной по локоть руки. Глаза все еще пытаются сжечь его заживо, когда мужчина все же протягивает ладонь и задумчиво подцепляет одну из объеденных дешевой краской прядок. Вместо того чтобы отпрыгнуть, ощетиниться или хотя бы приличия ради цапнуть разок-другой, парень вдруг замирает, мигом потушив пожарища, и молча переводит взгляд на чужие губы. Геральт впервые берет его в кабинке туалета того же клуба. Вдалбливает в холодный изрисованный кафель на стене, целует в ухо и разрешает мять свою кожанку на плечах, а обвешанный железом ебаный революционер кусает и без того разбитые губы, прикрывает углем подмазанные глаза и шепчет быстрее вперемешку со стонами-всхлипами. И для пусть и местной, но панк-звезды кончает с каким-то слишком уж жалобным звуком, обмякая в сильных грубых руках. — Было неплохо, — чуть позже говорит, поджигая сигарету у черного входа. — Но песню о тебе писать не буду, уж извини. Геральту забавно наблюдать, как взлохмаченный мальчишка с зацелованными губами и горящей шеей все еще пытается задирать нос. Через несколько недель этот недореволюционер будет сидеть голой задницей на колючем, прожженном тонком одеяле и выводить огрызком карандаша нестройные и очень даже непристойные верлибры в своем блокноте. — Вообще-то, — скажет Геральт, заглядывая ему за плечо, — рифмы можно строить и по-другому. — Вообще-то, — ответит Лютик, — иди нахуй. В ночь знакомства Геральт привел его к себе, потому что парень оказался сквоттером (читай: бездомным), а проводить ночь в каком-то притоне у мальчишки под боком Геральту совершенно не хотелось. Отпускать его, почему-то, хотелось еще меньше. И вот, пару недель спустя, почти все барахло — бас, провода, куски записок, драные майки, разноцветные галстуки, коллекция значков из пивных крышек и одна голая задница — все вяло переползло и прочно обосновалось в квартире Геральта. И этого времени хватило, чтобы убедиться: Лютик — не просто ядовитый сорняк, Лютик — ебучий хаос со сладким голосом и синяками по всему телу, пишущий тексты совершенно случайных тем и разбивающий гитары и лица (в основном, друг об друга). И глаза у него синие и обманчиво-жалобные, с вечно широкими зрачками — ни дать ни взять Бэмби, бегущий по лесу под метом, а на той самой голой заднице красуется зажившая татуировка. И даже Геральту, с его патологической холодностью, каменным сердцем и клиническим неумением проявлять чувства — даже ему сложно сопротивляться этому невоспитанному, противоречивому очарованию. Для панка Лютик был чересчур хорошим мальчиком. Послушным. Даже — не смей никому говорить, — нежным. Послушно выгибался до, старательно двигался во время и таял после. Куклой обмякал на чужой — родной, — широкой груди, разве что не скуля. И пальцы у Лютика тоже слишком нежные, даже под коркой из мозолей от игры на басу и сигаретных ожогов. Он перебирает ими выжженные перекисью белые волосы Геральта и томно вздыхает: — В тебе вообще нет чувства прекрасного. И тут же затягивается тонким, но умело скрученным косяком в другой руке. Геральта уже начинает слегка мутить от приторного и густого запаха травы, но наблюдать за расслабленными и мягкими движениями басиста слишком забавно — и приятно, потому что даже снизу-вверх, под самым нелепым углом, он выглядит потрясающе. — Если хочешь быть вторым Вишесом — постарайся не запачкать ванную. — От травки умереть невозможно, а Вишес вообще не умел играть, — Лютик затягивается еще и даже не морщится, когда косяк начинает жечь ему пальцы. — Но, если хочешь, можешь быть второй Спаджен. Геральт не может сдержать смешка, когда нависает над ним и все же забирает тлеющую самокрутку. И затем — целует, и во рту у мальчишки горячо и сухо, а на кончике языка и вовсе горько от всех колкостей, которые он приберег для Геральта на потом. Лютику всего девятнадцать, и он действительно популярен — в музыкальных подвалах и на пиратских радиостанциях, на самом деле, очень благодарная публика. Ему девятнадцать, и он правда талантлив —‎ в зубодробительной каше андерграундного звука всегда можно расслышать его на коленке написанные, но все же неплохие партии и тексты. На самом деле, пишет Лютик много. Пишет мокро, грязно и откровенно: все, что он думает о политике, образовании, деньгах, любви, о дури и бомбах на мирные города. На каждый ебаный случай жизни у него есть отдельная, наспех накорябанная рифма; Лютик пишет буквально обо всем, но, как и обещал изначально, не о Геральте — «как бы хорошо ты меня ни трахал». Когда они восседают на каменном мосту, свесив ноги над Темзой, Геральт на его ‎девятнадцать‎ дает свои тридцать два‎, и Лютик фыркает и снова называет его стариком. А еще — мудаком, потому что никто из группы и их обдолбанной толпы фанатов еще ни разу не говорил, что басист плохо выступает. — И где ты будешь через пять лет? Парень морщит нос то ли от глотка из фляги с чем-то слишком ядреным, то ли от открывшейся перспективы. — Года через два карьеру можно уже заканчивать. Так что где-нибудь на улице. — А через семь? — Мертв. Геральт закатывает глаза, берет его за загривок широкой ладонью и притягивает к себе для недовольного рваного поцелуя.‎ В тайне надеется, что все эти его смертоносные планы — просто дань моде, ведь в моде сейчас сплошная чертовщина: настоящие панки поклоняются двуликому богу, кидают в витрины люксовых магазинов камни, не говорят о чувствах и не признаются в любви. Настоящие панки расслабляются героином, лечатся от него метадоном и никогда, никогда не доживают до двадцати пяти. Но, слава богу, Лютик не любит жрать таблетки и раскурочивать вены — вместо этого он ставит себе синяки на локтях и коленях на сцене, выпивает больше галлона стаута за вечер, а утром сопит и копошится под колючим геральтовым одеялом. Геральт просыпается чуть раньше, смотрит на спокойное, разнеженное лицо рядом и спросонья невесомо касается губами щеки, затем точно так же — шеи и плеча в едва различимых веснушках. Проводит ладонью по истыканному точками-ожогами предплечью и опускается обратно на подушку, в полусон. Такие моменты тишины бесценны, потому что через несколько часов, когда мужчина снова откроет глаза, Лютик уже будет метаться нагишом по комнате, с блокнотом в одной руке и сигаретой в другой; материться себе под нос, не найдя карандаша, и огрызаться на насмешки Геральта, будто тот лично виноват в его желании настрочить очередной похмельный верлибр. — Может, напишешь хоть один обо мне? — мужчина наблюдает за ним, приоткрыв один глаз и так и не встав с мятой постели. Лютик, не найдя ничего, чем записать строчки, хмуро выдыхает в форточку: — Может, тебе еще отсосать? А затем выбрасывает окурок в окно, идет к кровати и действительно встает на колени между ног мужчины, когда тот с усмешкой делает пригласительный жест рукой. Геральт портить себе кровь веществами не любит тоже. Вместо этого у него на предплечье две выемки от резцов Лютика — у того удивительно громкий голос и настолько же острые зубы. И, несмотря на очевидный успех в музыке, за душой стабильное ничего: до знакомства с Геральтом между выступлениями он ночевал в заброшенных квартирах и подвалах, питался тем, что можно стащить со столов уличных кафе, мелочь на сигареты брал у друзей и никогда не жаловался на нужду. Только однажды, будучи вдрызг пьяным — ну хоть не накачанным, — Лютик вполголоса рассказывает Геральту, слишком доверительно пристроившись у того на плече: о том, что когда-то у него было все (вернее, не у него, а у родителей — были деньги, был дом, и музыка была тоже, только они ее ненавидели). И что родители ни в чем не виноваты, они хотели для него только лучшего. Поэтому Лютик, наверное, сам разбил себе сердце, потоптался по нему в грязных отцовских ботинках, потушил пару-тройку сигарет с помадой вокруг фильтра об него же и сам вышвырнул себя на улицу. Лютик сам себя предал, сам себя бросил, и теперь у него только музыка, выпивка и одно большое, зияющее ничего. У него зелено-желтые волосы, накрашенные глаза и резаные ноги. И все из этого — назло, пусть подавятся. Под конец монолога парень осекается, пьяно смеется и неловко просит: забей — почти что извиняется, а у Геральта между ребер отчего-то щемит так сильно, будто сердцу не по размеру так быстро и горько биться в груди. Геральту непривычно больно и, что еще более непривычно, — не за себя. И он будто вмиг трезвеет, буквально в охапку сгребает мальчишку и уносит подальше: от пост-концертного шума, от пьяной толпы и грязной улицы — домой, под не такое уж и колючее одеяло. И чтобы наутро непременно — Лютик рядом, живой и теплый, хоть спящий, хоть бегающий по комнате; Лютик с его хитрыми, самодовольными прищурами, с извечной занозой в заднице и с втайне разбитым сердцем. И Геральту уже все равно на эти его идиотские привычки оставлять горы пепла на подоконнике, на это детское желание изменить мир, пока едешь в бесплатном автобусе, на все эти нестройные рифмы и на все это ебаное революционерство: Геральт снова и снова, как в их первую встречу, готов наступать на эти грабли — гранату, — с синими глазами и пальцами-ожогами. Поэтому, когда с губ Лютика срывается что-то похожее на «люблю» — конечно, в его собственной манере: с вызовом, как плевок, как зелено-желтые всполохи в волосах, как тяжелый скрежет баса и капли вина на щеках, но вместе с каким-то страхом и спрятанными глазами, будто за это ему могут как минимум отвесить подзатыльник, как максимум — молча развернуться и уйти (будто Геральт мог так поступить, будто он мог позволить себе хоть на секунду сделать ему больно, как делали все или как тот иногда делал сам себе, будто?) — в ответ Геральт не делает ничего подобного. Только целует его где-то за ухом, едва улыбается и совсем без вызова отвечает: — И я. Потому что Лютик для него повсюду, он теперь видит русо-желто-зеленые патлы везде: в каждой трещине разбитой витрины с барахлом класса «люкс», в каждом пестром и потертом галстуке на голой груди, в каждом панке и каждом городском сумасшедшем, в каждой горе мусора, в каждом бесплатном автобусе, в тех, кто пишет музыку и в тех, кто под кайфом — Лютик и есть музыка, Лютик и есть чистый, без примесей кайф. Наверное, это все читается в глазах Геральта, потому что мальчишка хмурится, на рефлексе сбрасывает мужскую руку со своего плеча и смущенно что-то бормочет о том, что сегодня напишет свою лучшую песню — на этот раз, точно о нем.