Correte gente

      Эрмаль покидал дом с рассветом и возвращался с заходом солнца, тщетно разыскивая рабочее место, пробуя себя в совершенно неожиданных занятиях.       Где-то ему отказывали категорично, ссылаясь на то, что не каждый начальник может позволить себе вот так просто принять на работу иностранца, где-то люди были несколько тактичнее — обещали связаться со временем, если его услуги понадобятся, но и оттуда он уходил с опущенной головой, зная, что шансы на самом деле равны нулю.       Радовало только то, что его брату всё же удалось найти себе место, но этого было мало — на него не давили, нет… мать качала головой в знак сочувствия, убеждая его, что всё ещё впереди, брат тактично молчал, занятый своими проблемами, сестра всё так же улыбалась изо дня в день.       Он и не требовал к себе сочувствия, понимая, что винить в этой ситуации некого. Разве что себя самого.       В течение следующей недели он несколько раз навещал их привычное место встречи, прихватывая с собой гитару, несколько чистых листов бумаги и карандаш.       Эрмаль не ожидал увидеть Франческо — уже нет, он потерял всякую надежду спустя два дня, но продолжал приходить, отдавая должное привычке.       Каждый день он играл, не обращая внимания на редких прохожих, что спешили с работы и на работу, проклиная музыканта-бездельника, нарушающего привычные для них тишину и покой.       Мета старательно игнорировал упрёки, оскорбления и угрозы, что день за днём сыпались на его голову как из рога изобилия, не поддавался на провокации синьора Кастольди, который взял в привычку разгуливать неподалёку каждый вечер, вероятно, выжидая момента, чтобы опустить парочку «остроумных» комментариев.       Франческо появился лишь в пятницу вечером. Смущённый донельзя, он тихонько опустился на обычное место, уставившись на Мету, после чего улыбнулся, одобрительно кивнув. — Я надеялся на то, что моя гитара у тебя. — Тебе стоит быть благодарным, что я заметил её в тот день, когда ты… — он не закончил фразу, отвлекаясь на игру, будто бы ему было всё равно. Он старался не выглядеть так, словно случившееся его задело, не ждал никаких объяснений, оправданий. Зачем?       Габбани провёл ладонью по непослушным волосам, впервые за долгое время чувствуя себя виноватым — он не должен был уходить так поспешно, безусловно, надо было просто объяснить всё ему, не боясь быть непонятым. В конце концов… иногда ему казалось, что они так сильно похожи. — Я должен объяснить, Эрмаль… — Ты ничего мне не должен, — мелодия, доселе заполнявшая пространство между ними, вдруг прекратилась. Мета хотел было подняться со своего места, собрать записи и покинуть их место раз и навсегда, чтобы избавить себя от удовольствия быть кому-то обязанным или что-то в этом роде, но чужая рука настойчиво потянула его обратно, заставляя сесть обратно.       Он вопросительно взглянул на Франческо, всё ещё сжимая в руках гитару, повернувшись в пол оборота. — Я вижу, что ты обижен, — осторожно начал итальянец, перебирая в руках исписанные в спешке листы бумаги, поверхностно вчитываясь в текст. Он готов был заниматься чем угодно, лишь бы не смотреть в глаза сидящего перед ним парня. — Ты имеешь на это право, безусловно, я могу понять и принять это.       Он замолчал, ожидая, что Мета попытается уйти ещё раз — он не станет его останавливать, нет, пусть идёт, если хочет. Но албанец не двинулся с места, всё ещё пытаясь понять, какое объяснение последует за всем этим. — Твой вопрос застал меня врасплох, — уголки губ Франческо дрогнули, — я всегда хотел петь, Эрмаль, всегда хотел. Но ты не хуже меня знаешь, что когда перед тобой встаёт выбор: прокормить семью или заниматься любимым делом… ты всегда выбираешь… — Семью.       Мета закрыл глаза, выдохнув, кажется, неприлично громко — конечно, он понимал его, как никто другой, и почему он не подумал об этом с самого начала? Мужчина тоже когда-то преодолел все эти несправедливые испытания, которые ему самому только предстоит пройти. — Я не должен был обижаться, — тихо добавил албанец, открывая глаза и ища своим взглядом чужой, — на самом деле… я не был обижен. Я ждал тебя здесь, чтобы вернуть тебе гитару. — И не терял времени зря, не так ли? — Габбани улыбнулся, и от его улыбки на сердце Эрмаля сразу стало чуть легче. Он ещё раз окинул взглядом исписанные страницы, после чего продолжил. — Эта песня, я вижу. Не хочешь сыграть её мне? — На самом деле я… это не…       Кудрявый уставился в точку за спиной мужчины, делая несколько глубоких вдохов; в сущности это была слишком безумная идея, и он просто боялся озвучить своё предложение вслух. Как отнесётся Габбани к этому? Что будет, если он опять встанет и уйдёт, но на этот раз… уже не вернётся. — Всё в порядке? — Конечно… — Мета замялся, но спустя некоторое время набрался мужественности и осторожно произнёс, прикусив нижнюю губу, — я бы хотел, чтобы мы спели её вместе, если ты не против. Текст… у тебя есть. — Эрмаль… — Всего одна песня.       Мужчина лишь устало потёр глаза, ничего не говоря в ответ, а после вновь уставился в текст, наконец, читая внимательно. Так они и сидели в тишине некоторое время — Габбани думал, казалось, о чём-то своём, Мета сосредоточился на созерцании дороги, ведущей к полю, от которого так отчётливо доносился свежий цветочный аромат.       Ему хотелось оказаться там — где угодно, лишь бы не сталкиваться с реальностью, в которой он, кажется, опять всё испортил. Поток мрачных мыслей прервало осторожное прикосновение к запястью, Эрмаль хотел сделать вид, что ничего не заметил, проигнорировать, но вкрадчивый голос заставил его прекратить эти глупости. — Хорошо, я спою с тобой.       Албанец был почти уверен, что мужчина не заметил довольной улыбки, что на долю секунды появилась на болезненно бледном лице. Его пальцы коснулись струн, и он почувствовал себя спокойно. Наконец-то. Я бросаю считать дни, они словно падающие звёзды, Которые, если хоть немного важны, то считаются, Но ты их уже даже и не считаешь. *       Он запел первым, в конце концов, ему не нужно было смотреть в текст — за несколько дней он умудрился запомнить всё. Будто каждое слово нарочно забралось под кожу, отпечаталось в сознании. Он был почти уверен, что Франческо всё же сдастся, но глубокий голос его собеседника, что подхватил песню, заставил его отказаться от любых сомнений. Говорят, что эта жизнь — забег на длинную дистанцию, а остальное неизвестно.       Он продолжал играть, закрыв глаза, не заметив, что мужчина придвинулся чуть ближе. Они сидели в опасной близости друг от друга, умудряясь не нарушать чужого личного пространства. И что-то такое… было в этом моменте. Кто-то опережает всех, Неизвестно, хватит ли ему дыхания, Но, в конечном счёте, важна лишь любовь, Которая у нас остаётся.       Чужая ладонь скользнула по его руке, остановившись где-то в области предплечья, стараясь не мешать албанцу неспешно перебирать гитарные струны, извлекая из инструмента всё больше звуков. Интересно, не откажется ли Франческо отдать ему гитару на какое-то время? Если бы и я Получал ласку за каждую мою ошибку, То у меня было бы прекрасное сердце.       Габбани, казалось, наслаждался каждым словом, каждым предложением. Он едва ли не отдавал всего себя песне, стараясь не думать о том, как это приятно — находиться рядом с Эрмалем, петь его песни, ощущать тепло его тела, касаться. Без царапин и страхов,       Словно прочитав мысли, они синхронно повернулись друг к другу, усаживаясь удобнее — их разделяла только гитара, и Франческо ещё никогда не хотел так сильно избавиться от инструмента, который волей-неволей связал их двоих так крепко, что трудно было в это поверить.       Мета сглотнул, глядя в чужие глаза, позволяя себе улыбнуться уголками губ. Это был один из тех редких моментов, когда он позволил кому-то увидеть свою улыбку, его пальцы вдруг соскользнули со струн. Но любовь, которая пробирает до костей…       Не успел он закончить строчку, как вдруг почувствовал на своих губах лёгкий, неуверенный поцелуй. Эрмаль не заметил, когда именно Франческо успел оказаться так близко, накрыть его ладони, которые прекратили играть, своими; он не настаивал на этом, нет, он предоставлял ему возможность выбора, и Мета был уверен, что поступает правильно.       Он закрыл глаза, целуя мужчину в ответ, проклиная инструмент, что не позволял им быть чуть ближе друг к другу, но этого было достаточно. Конечно, достаточно.       Между ними не было и намёка на страсть или желание, нет, это было единение двух душ, которые совершенно случайно столкнулись посреди людной улицы, среди тысячи незнакомых лиц, рискуя так и остаться незамеченными друг другом, если бы не воля случая.       Когда они отстранились, Франческо тихо прошептал последнюю строчку, прежде чем осторожно забрать гитару из рук албанца и убрать её в сторону. Не оставляет ран.       Она им больше не понадобится. По крайней мере, сегодня вечером точно.