Не совсем земные беседы

      Вы когда-нибудь думали, что чувствует летящий с крыши человек? Понимающий, что ничего он изменить не может, что его жизнь — самое ценное, что у него было. Единственное, что осталось на той холодной крыше, единственное, что ему больше никогда, ни за что не достать.

… А вдруг, те, кто падают с крыши, пытаются взлететь, на небеса?

Вдруг, они — любимейшие дети Бога, ангелы, которые просто хотят вернуться домой? Просто, утеряли крылья, а вместе с ними — и свободу, способность так, с ходу, с земли, оттолкнуться — и в небо…

***

      Этот день обещает быть дождливым и серым. Не из-за того, что за окном — серые блоки многоэтажек и небоскребов, машин и улиц, сам день, небо, люди — все было самим воплощением промозглости. Люди заполоняли улицы, неуютно съеживались в автобусах. Кажется, шел дождь, или не шел — просто было холодно. Или от людей вокруг, или от пробирающего ветра, или от пары капель с неба. Перед глазами маячат лишь черные пальто прохожих, смазывающиеся в бесконечно темную толпу. Из-за этого, глаз цепляется все сильнее за яркие детали — волосы, одежду, считает их наиболее раздражающими. Наверное, по этой причине офисные клерки морщатся, когда видят молодых людей в яркой одежде, девушек с цветными волосами, или… Красноволосых парней, например. Нет, они не завидуют. Им просто противно, что в этом совершенном монохроме находятся бунтари, что привносят в него цвета. Конечно, если на окружающих плевать, а на их лица внимание не заостряется, то это и незаметно для самих «бунтарей».       Дождь в принципе смазывал всю улицу. Поэтому идти можно было только механически, а именно, по самым знакомым маршрутам, периодически сверяясь по табличкам с указанием улиц. Что и делал, как его никто не называл, «кислолицый» тонкий парень с глазами цвета душевной боли и одиночества, чаще всего приписываемый как любимый для художников, психически нездоровых или… Людей нетрадиционной ориентации. Фиолетовый.       Весь его вид вызывал противоречивые ассоциации. Криво повязанный шарф серо-синего цвета, полураспахнутое, небрежно накинутое бежевое пальто, остальные предметы одежды даже не выделялись, были темными. Кроме, может быть, не подходящих дырявых на коленях джинс и полосатой кофты, маячащей перед глазами яркими красно-фиолетовыми вставками. На его плечах был будто груз от всей прожитой жизни, одиночества и тех масок, что примерял он, меняя каждый раз и компанию. Он жил так, что оказывался заметен, если, как и окружающие, цеплял на себя до дрожи фальшивую, отвратительную улыбку. В остальное время до него никому не было дела. Особенно — когда он шел, как сейчас, с понуро опущенной головой, растрепанными волосами и с безрадостными мыслями, отпечатывающимися на лице и… Особенно, на глазах.       Приходилось, однако же, продолжать свой механический, полный размышлений, путь. Прохожие старались не смотреть в его сторону — слишком яркий, несуразный, нарушающий строгие границы этого города. Он так же не обращал внимание на них, походивших на разномастные шестерни примерно одного металла или сплава. Кто-то из них отличался больше, кто-то — меньше. Если бы сейчас он поднял взгляд и оглядел бы, окинул бы всю эту пыхтящую, шумную толпу, то увидел бы вдалеке застывшее лицо прохожего с грубыми чертами, горбатым, почти клювоподобным носом, ворохом темных коротких волос и глазами в тон им, внимательно всматривающимися прямиком в него, поспешно растворяющегося в толпе. Странный, как остановившаяся шестерня, мимопроходящий казался прозрачным, нереальным, зыбким, как отражение в грязной луже, но все еще, был реален, был частью этого мира. Однако обладатель печальных глаз был слишком поглощен размышлениями, чтобы приметить это достаточно необычное явление. Дорога все не кончалась, заставляя ускорять шаг еще и еще. Скоро серые улицы сменились белыми коридорами, прохожие — работниками стационара. Пришлось сделать менее «убитое» лицо, вежливо и мило здороваться с уборщицами, которых он все еще помнил по именам. Почему-то его гнали сюда, из центра города, не в платные клиники, а именно сюда. С этим местом были связаны совершенно неприятные воспоминания длиною в пару месяцев, которые для самого парня вообще растянулись в маленькую, вторую жизнь. И вот, очередная дверь с табличкой «Психотерапевт.», фамилией врача и графиком работы чуть ниже. Эта фамилия не менялась с того самого времени — этот человек, которому регулярно нужно было показываться сейчас, переквалифицировался с того времени, как его выписали. Раздается его стук, тихое «Войдите» с той стороны. Дверь толкается со вздохом, парень заходит внутрь и здоровается по пути к кушетке. Со временем, он устраивается поудобнее, скорее, просто пытается это сделать. Мешают, все же, старое, не так давно произошедшее. Спина все еще выпрямлена по струне, руки в замок. При том, что психотерапевт вальяжно располагается в своем кресле, молчание затягивается. И вот, через минуту, показавшуюся часом, нарушается. — Эшли, — мягким баритоном произносит врач, делая ощутимую паузу. — Как твое самочувствие?