С возвращением

Ким Уджин так устал от этого всего. Нападки людей, друзей, родственников. Как же надоело это вечное осуждение. Хочется или закрыть уши и спрятаться в такое место, где никто никогда никого не найдёт, или просто убежать далеко и надолго. Из двух вариантов Ким выбирает второе. На самом деле ко всему прочему боль разъедает ещё и изнутри, потому что сколько бы он не ощущал гнев других на себе самым страшным гневом был его собственный. Страшный гнев за свои чувства и за неумение и невозможность их скрывать. Уджин не умеет красиво оформлять листки, поэтому просто достаёт бумажку из своего любимого большого блокнота и маленькую ручку, которую ели может удерживать в руках, и не только из-за крохотных размеров, но ещё и из-за вспотевших рук. В процессе написания на тонком листке появляются небольшие дыры, он мнётся и мочиться в слезах парня, из-за чего Ким хочет переписать заново, но, смотря на часы понимает что для этого нет времени. Вещи сложены, ключ лежит под ковром, листок оставлен в своеобразной студии Чана, а чемодан уже через пару минут начинает жёстко биться о камни дороги, поминутно покачиваясь из стороны в сторону. В душе вроде и лежит тот огромный камень, что набрался за такое количество времени, а вроде стало легче и Ким уже может дышать спокойно. Автобус, с номером 4419, увозит Уджина до конечной, оставляя парня дальше добираться на такси. Ким Уджин, 22 года,считает, что знает как лучше, хотя в итоге всё всегда через жопу. Почему? Да потому, что лучше никому не стало. Ким сам себе роет яму горечи и одиночества, теряясь в моментах и чувствах, теряясь в закоулках улиц и души, теряясь во взглядах новых людей. Уджин больше не видит тех любящих и тёплых глаз перед собой, а ещё не видит слёз в глазах того, кого так любил, потому что сейчас Ким на другом конце страны, собирается улетать на остров, пытаясь убежать от всего что есть. Чан в это же время сидит в огромном общежитии, смотря в экран компьютера бездушными глазами, пытаясь продолжить начатую композицию, но на душе настолько пусто, что он не может. Сложно подобрать те ноты и инструменты, те слова, потому что внутри как-то пусто. Пусто из-за своего бессилия, пусто от того, что не смог помочь. Пусто от того, что был слишком слеп к чужим чувствам. И вроде где-то в сердце от прочитанных слов было тепло, но это тепло быстро сменяется болью. Той болью, что не просто колет, а той, что разрезает тебя на части, что делит твою душу на части, что убивает каждой мыслью ежесекундно всё быстрее и быстрее. Чан теряется в этой боли, но думает о том, что надо двигаться, ведь не его душевной смерти хотел Уджин.

2 года спустя

- Минхо, доставай свои узелки и найди в них что-то нормально, сколько можно одеваться как хрен знает что, я же знаю что ты можешь не прикладываться. Перестань надо мной издеваться. - Бан стучит в дверь комнаты Минхо, откуда тот уже выходил три раза, показывая как оделся, и получая диванной подушкой по лицу. - Это твои проблемы, если тебе что-то не нравится. Охрененно я одеваюсь, и вообще подлецу всё к лицу. - Минхо видимо отвечает за дебилизм, потому что Чан слышит стук в ответ. - Господи, Чан, ты же знаешь его: либо сам выберешь, что ему надеть, либо он будет дальше вытрёпываться. - Чанбин выходит из-за когда, окутывая пространство рядом с собой в темноту, отражающуюся от его одежды. - Окей, Ли Минхо, открывай сейчас же дверь. Я найду тебе штаны на лямках и кепку с пропеллером, думаю, у тебя твоё точно найдется. - Чан опять кричит в дверь, на что слышит недовольный топот за ней. - Нет! Не пущу тебя к моим узелкам. - Ли зачем-то решил ещё и налечь на дверь, на всякий случай, потому что кто знает что выдумает Бан. В двери раздаётся тройной звонок, больше похожий не на звон, а на блеянье барашка. Джисон явно получит пару хороших подзатыльников. - Чонин, открой дверь, я занят. - Бан всё ещё кричит на Минхо через дверь, на что тот отвечает криком. Просто криком. - Нет, не открою. - Ян выбегает с кухни, держа в руках йогурт, и показывает язык. - За что мне такие дети. Сдам в детдом, и глазом не моргну. - Бан ещё раз пробно бьёт в дверь, слышит истошный крик, и уже после содеянного быстро спускается с лестницы. - Да-да, я уже тут. - Чан открывает дверь резко, чем пугает человека за ней. - Хей, привет. - Уджин в неловкости мнёт ручку рюкзака и боится поднять взгляд, ведь может увидеть гнев в чужих глазах. Почему вернулся? Ким уже давно ответил себе на этот вопрос. Он не может без них. Не может без вечно улыбающегося Чонина. Не может без нарушенного безразличия Сынмина. Не может без вечных подколов Чанбина и Хёнджина. Не может без вечно наедающих и теребящих его Минхо и Джисона. Никак не может без замечательных веснушек и лапок Феликса. И уж точно он не может без Чана, в чьих глазах отражаются не то звёзды ночного неба, не то его собственные внутренние звёзды. Уджин не может без их тёплых вечеров, когда они вдвоём, закрывшись в комнате от остальных ребят, разговаривали обо всём. Именно этого ему не хватало. Ему не хватало их семьи. - Ну, с возвращением. - Бан открывает свои объятья и сжимает в них уставшего от дороги друга. Руки слегка бьют по большой спине, как бы говоря "ты снова дома", а солёные слёзы, капающие из глаз, попадают на чужие волосы, которые пахнут так приятно и так по-родному. Нет, Уджин больше никогда не уйдёт. Они будут решать все проблемы вместе.