The Pull of the Tide

— Почему бы тебе не рассказать мне, что вы делали в лесу той ночью? — спрашивает она. Стайлз прикрывает глаза и делает медленный вдох, пытаясь избавиться от чувства, что он тут узник. Он хотел бы, чтобы его отец был тут, даже если только для того, чтоб покричать на него. Особенно, если бы это было, чтобы кричать на него, потому что когда его отец ведет себя так понимающе и всепрощающе, Стайлз чувствует себя гораздо хуже. Но шериф всегда теряет воспитательный запал, когда Стайлз ранен или болен. Так что каждый раз, когда он заходит проведать Стайлза, то ведет себя так, будто тому все еще пять лет. Сплошные ободряющие улыбки и «все будет путем, парень», и Стайлз не может радоваться этому, потому что распознает, что все это неправда. Стайлз знает, что разрывает сердце своему отцу и мечтает, чтоб тот просто накричал на него, как он того заслуживает. Он теперь никогда не кричит. Может, он просто не хочет чувствовать себя еще хуже, чем уже чувствует. И от этого Стайлзу еще паршивее на душе. — Стайлз? — нажимает она, и он пытается вспомнить, о чем был вопрос. — Да? — переспрашивает он, открывая глаза. Она все там же, устрашающая в своем кресле, сидит, заложив ногу на ногу. Прямо за ее спиной коридор, и собой она блокирует единственный выход, заставляя его сердце болезненно сжиматься. — Лес, — повторяет она. — Давай поговорим о том, почему ты был там? — Я правда не помню, — говорит он и пытается представить это с их стороны: они думают, что он защищает того, кто сделал это с ним. Он, наверное, думал бы так же на их месте, пытался бы узнать правду, потому что это довольно очевидно, что он врет. Он никогда не был хорошим лжецом, а даже если бы и был — кардиомонитор, висящий прямо возле его кровати, работает детектором не хуже, чем слух оборотня. — Последнее, что я помню — я играю в «Ghost Recon» со Скоттом. — Скотт, — она играет именем, будто не имеет понятия, кому оно принадлежит. — Твой лучший друг? — Да, у нас есть парные подвески лучших друзей и мы давали кровавую клятву, — рассказывает Стайлз, сдабривая слова своим обычным сарказмом, но по сути это правда. Потому что Скотт всегда был и, пожалуй, будет его лучшим другом. Ему не нравилась идея присуждать друзьям места, где один стоит к тебе ближе, а другой дальше, отношения в стае работали не так. Но Скотт всегда будет для него особенным. — Он тоже был с тобой той ночью? — снова спрашивает она, возвращаясь к вопросам, на которые она знает ответ заранее, раз уж он не рассказывает ей ничего нового. — Ты говорил с ним? — Да, — отвечает Стайлз. — Он не видел меня, так что не мог помочь мне понять, что случилось. Он молчит о том, что Скотт необычайно трепетно носится с ним с тех пор. Скотт организовал их так, чтоб кто-то был со Стайлзом каждую ночь — и все равно оставался сам. Стайлз знает, что где-то глубоко в душе Скотта спит лидер. По крайней мере, ему не приходится лгать о том, что сказал ему Скотт. Он не мог ничего сказать, потому что он ничего не знает. — Ты говорил с остальными? — продолжает спрашивать она. — Как насчет Дерека? Он знает, что случилось с тобой? — Вы ожидаете какого-то радикально отличающегося ответа на этот раз или что? Вы знаете, говорят, что безумие — это повторять одни и те же действия и ожидать, что результат будет другой. Возможно, вам стоит обратить на это внимание. — Я всего лишь спрашиваю, говорил ли ты с ним, — укоряет она его. — Потому что вы думаете, что он рассказал мне в деталях, что произошло, но это выскочило у меня из головы в предыдущие восемь раз, когда вы спрашивали? — поинтересовался Стайлз. — Я не знаю. Они не знают. Было темно, и я был один, и что бы ни случилось, они при этом не присутствовали. — Стайлз… — И вы не можете сказать, что я не могу этого утверждать, потому что не помню. Потому что я могу. Они мои друзья, и если бы они были там, они бы сейчас занимали соседние палаты. Он заканчивает и твердо смотрит на нее. Его сердце даже не сбивается с ритма, потому что если не брать в расчет их оборотническое исцеление, он знает, что это правда. — Ну хорошо, — говорит она, — ты не помнишь. Давай поговорим, что было до этого, тогда. Ты играл в приставку со Скоттом. Когда это было? — Во второй половине того дня, — отвечает Стайлз. — Мы пошли ко мне после школы. Он нуждался в приободрении. — Почему? — Проблемы на личном фронте, — пожимает плечами Стайлз. — Это имеет значение? — Ты не хочешь говорить о том, что имеет значение, так что выбирать не из чего. Так его девушкой была..? — Эллисон, как вы прекрасно знаете. Потому что если вы запомнили результаты моих экзаменов, сомневаюсь, что вы не поинтересовались именами моих друзей. — Ты меня подловил, — криво улыбается она. — Но все, что я знаю — из вторых рук. Я хотела бы услышать это от тебя. Другие воспоминания у тебя на месте? Нет только о той ночи? — Да, насколько мне известно — самый типичный вид амнезии. — Сложно называть амнезию типичной в таком маленьком городе, — отвечает она. — Может, поговорим о других твоих повреждениях? — У меня не… — Уже выцветшие синяки. Полузажившая трещина ребра. Доктора сказали, что некоторым повреждениям было уже несколько дней. Ты должен помнить, когда получил их, расскажи мне об этом? — Я играю в лакросс, — объясняет Стайлз, не моргнув глазом. Его тон — сплошное напускное терпение, хотя он почти вибрирует от накопившегося внутри напряжения, он слишком устал, чтобы его использовать. — Игра может быть довольно грубой. Это контактный спорт. — Ну конечно, — вздыхает она, как будто у нее есть какое-то право на его секреты, и он ей упрямо в нем отказывает. Можно подумать, он рассказал бы ей что-либо, если он не может рассказать даже своему отцу. Он знает, чего они все хотят от него. Что все считают легким и очевидным ответом: это был Дерек. Дерек будто создан, чтобы быть отличным козлом отпущения. Со своей кожаной курткой и мрачным закосом под современного Джеймса Дина, черт, даже Скотт его использовал в этом ключе. Но сейчас все иначе. Легкие ответы исчезли с тех пор, как Скотта обратили. Такой простор для Бритвы Оккама.* --------- От переводчика: * Бритва Оккама (лат. lex parsimoniae) — методологический принцип, получивший название от имени английского монаха-францисканца, философа-номиналиста Уильяма Оккама, в кратком виде гласит: «Не следует множить сущее без необходимости» (либо «Не следует привлекать новые сущности без крайней на то необходимости»). Полагаю автор имеет в виду, что с момента обращения Скотта новые и новые люди неконтролируемо втягивались в эту заваруху. И сейчас Стайлз предпочитает минимизировать ущерб, не втягивая никого, кроме себя, используя этот принцип редукции. Но это только предположение. =) П.С. В комментариях есть другая трактовка.