The Pull of the Tide

— Могу я показать тебе кое-что? — спрашивает она и тянется к своей деловой сумке, вынимая тонкую папку для документов. Она не утруждает себя ожиданием его ответа и кладет стопку фотографий Стайлзу на колени. — Их сделали, когда тебя только положили. Сейчас следов уже нет, конечно. Есть предположения, что они означают? Стайлз внимательно рассматривает первое фото. На нем — его грудь, и сбоку видно часть раны — уродливой, рваной и залитой кровью. Но фокус камеры — на витиевато нарисованных символах на его груди. — Это я? — спрашивает Стайлз, глядя на нее. — Да, — отвечает она, и интерес в ее голосе звучит искренне. Это не один из предыдущих дежурных вопросов, похоже, что она задает его для себя, из чистого любопытства. — Мы ничего не можем найти о них. Я подумала, что ты можешь знать, если не как они оказались на тебе, то хотя бы что они обозначают? Стайлз неохотно пожимает плечами. — Я иногда рисую на себе, не знаю, — говорит он, — может, я и слишком молод для тату, но вы бы видели, что я могу сотворить при помощи маркера. — Так ты часто рисуешь на себе что-то подобное? Тебе не кажется, что это немного странно? Не думаешь, что это может быть подсказкой? Он протягивает ей фотографии назад. — Я уверен, что это ничего не значит, — говорит он. — Скорее всего, мне было скучно, и я начал калякать на себе. Я думаю, никто даже не должен был этого увидеть. Если бы я мог вспомнить, как рисовал их, то умер бы от смущения. Но сейчас я просто слишком устал, чтобы меня это беспокоило. — Это довольно сложный узор для простых почеркушек, — замечает она, — ты заинтересован в искусстве? — В третьем классе я слепил из глины кружку для кофе своему отцу, он подумал, что это пепельница, — иронично делится с ней Стайлз. — Как это ни печально, но мне пришлось отказаться от мечты переехать во Францию и стать голодающим художником. — Не знаю, может лепка просто не твое. А эти символы довольно занимательны. Думаешь, это твой дизайн? — Я уверен, что скопировал его откуда-то, — качает головой Стайлз. — Мои художественные таланты довольно ограничены. — Твой отец пытался найти эти символы в Интернете, — продолжает она, — и ничего не нашел. — Могу поделиться секретом: несмотря на широко распространённое мнение, что нагуглить можно все — это не так. — Как думаешь, где ты их нашел? — задумчиво спрашивает она. — В больницу ты попал, когда они уже наполовину стерлись, ты должен помнить, когда рисовал их. — Возможно, моя амнезия все-таки не такая типичная, как я думал. Я не помню, чтобы рисовал их. — Так может, это все-таки не ты их рисовал? — хватается за мысль она. — Я правда не думаю, что позволил бы кому-нибудь использовать меня в качестве скетчбука, — говорит Стайлз. — К тому же, вы сами сказали — они уже были полустерты в ту ночь, когда на меня напали. Не вижу, где тут может быть связь. — Твой отец тоже отверг такой вариант, — говорит она, и Стайлз старается не вздрогнуть. Конечно, его отец сделал это, вполне логично. Всего лишь еще одно чудачество в длинной череде других — к чему акцентироваться на нем? Однажды Стайлз изрисовал всю стену в своей комнате синим перманентным маркером. Он помнит, как смотрел на нее и был уверен, что там чего-то не хватает, а потом просто начал рисовать. Леса, птиц и свирепых неповоротливых существ. Когда ему перестало хватать места, он залез на стол и нарисовал сверху огромный всевидящий глаз, прямо как в Мордоре. На следующий день отец отвел его к первому психотерапевту, и они вернулись домой с рецептом на аддеролл. Никто так и не отругал его за ту стену. Просто однажды он пришел из школы, а она была перекрашена. Его мама присела к нему на кровать и попыталась объяснить, почему отец поступил так. На работе он занимается тем, что наказывает людей, дорогой, сказала она ему. Не думаю, что ему хватит сил приходить домой и делать то же самое с тобой. И с тех пор, как они потеряли ее, Стайлз старался изо всех сил справиться со всем, чтобы его отцу не приходилось беспокоиться за него. Он так старался быть идеальным: идеальное посещение, идеальные отметки, здоровая пища в доме, когда он успевал готовить, и быстро съеденная вся картошка фри, когда не успевал. Потому что он мог справиться с отцовским гневом, но не с его разочарованием. — Стайлз?! Стайлз, мне позвать кого-нибудь? Стайлз смаргивает, пытается сфокусировать взгляд и восстановить дыхание, врывающееся в легкие сбитыми испуганными вдохами. Он видит, что она неожиданно близко, сидит на краю его кровати и хмурится, склоняясь над ним. — Я в порядке, — выдыхает он. — Я… — У тебя почти началась паническая атака, — сообщает она. — Не хочешь рассказать мне, почему? — Не особо, — отвечает он слабым голосом. — Может, ты вспомнил что-то? — Да, — кивает он, — но этого я никогда и не смог бы забыть. Она вздыхает и наливает ему стакан воды, хоть он и не просил. Стайлз благодарно принимает его, и она возвращается в свое кресло, смотря на него так, будто знает больше, чем должна. Будто он чем-то себя выдал. — Вернемся к символам тогда? — говорит она, небрежно поднимая снимок. — Посмотри еще раз. Ты точно их не узнаешь? Может, они из книги? Или ты видел их по телевизору? — Почему вы так в них заинтересованы? — нахмурившись, спрашивает Стайлз. — После всего, что я слышала от тебя, Стайлз, меня скорее интересует, почему так равнодушен ты. Я бы предположила, что ты первым захочешь узнать их значение, — она наблюдает за ним внимательно, прежде чем закончить, — разве что ты уже знаешь. — Все еще думаете, что я вам лгу? — спрашивает Стайлз с отчаянным смешком. — Разве мой отец не предупредил вас? Из меня очень посредственный лжец. — Он предупредил, — соглашается она, — но он так же сказал, что ты очень быстро учишься. А у меня такое чувство, что в последнее время ты много тренировался. Стайлз поворачивается к ней, откидываясь на подушки. — Вы не можете мне помочь, знаете ли. Моя память либо вернется, либо нет, но это точно не поможет. Мне нужно отсюда выбраться. — И куда бы ты пошел? — спрашивает она. Стайлзу кажется, что ответ на этот вопрос очень прост. — Домой. Я пошел бы домой. Он не может сказать, верит она ему или нет, но он определенно стал врать лучше, это так. Теперь говорить неправду уже не так трудно, у него нет выбора, и теперь это уже рутина. Потому что он знает, что не может сказать ей правдивый ответ, особенно когда они все для себя уже решили. Его отец, вероятно, приставил бы к нему круглосуточное наблюдение, если бы знал, что первое место, куда он собирался направиться отсюда, то, где он мог бы найти Дерека Хейла.