яркость.

       темнота привычная до нельзя. темнота пугающая, но уже давно прирученная лишь потому, что жить в ней приходится уже раз-два - всю жизнь. пугающая лишь затем, что жить в ней придётся три-четыре - одну большую бесконечность.        каждое утро начинается с бешенной дрожи, непрекращающихся слёз. страха.        йоримури боится. невероятно сильно боится этого чёртового мрака, так сильно хотящего его поглотить и никогда не вернуть.        глубокий вдох.        солнечный свет резко озаряет до этого тёмную комнату, разгоняя мрак даже из самых дальних углов, но, к сожалению, не из самых дальних, тёмных и холодных до нельзя углов человеческой души, которая так неимоверно сильно устала, что, кажется, никакое самое яркое и тёплое солнце его никогда-никогда не согреет.        - йо, йоми-чан!        голос яркий-яркий, как, собственно, и его обладатель. девушка быстрёхонько подбегает к журналисту, на ходу активно махая рукой, словно его чертовым сердцем. ужасно.        - н-не называй меня так, это тупо.        резко огрызается, недовольно отворачиваясь, но, видимо, даже такой человек как йомиури не способен сопротивляться этому очарованию, а потому, напущенно-устало вздохнув, парень всё-таки заговаривает с сецукой, уже не сумея остановиться. затягивает и развеивает, словно свежий ветерок осенью, который уносит-уносит и никогда не вернёт. а никею оно и не надо.        большущий звёздный гигант, не сумевший согреть что-то невероятно маленькое, но сильно нуждающиеся в этом, сейчас затмевается чем-то совсем-совсем крохотный, но до тошноты тёплым и близким. тем, что не хочется отпускать.        - хах, как думаешь, у нас всё выйдет?        звучит с насмешливой улыбкой, устремлённой куда-то в даль, в глубокое синее море уже ставшего привычным. уголки губ поднимаются наверх, будто вот-вот расмеётся! только вот в глазах лишь бешенный страх, пробирающий всё тело, не дающий сосредоточиться. йомиури сейчас несказанно рад тому, что вырастил эту дурацкую чёлку.        - должно.        почему-то успокаивает. столь краткий и уверенный ответ прозвучал словно раскат грома, окаливший с ног до головы. так легко..        - дучше надеяться на лучшее, так? нам остаётся лишь работать дальше и верить.        добавляет с слегка виноватой улыбкой, с неловкости начав чесать затылок. мило.        журналист с облегчением выдыхает, устремляя взгляд в яркий и тёплый пейзаж, сейчас вдруг показавшийся из-за чего-то родным.        - да, думаю ты права.

***

       никей никогда не видел ярких лучей солнца, способных его согреть, способных его принять. уже всем давно известные звёзды лишь освящали, показывая путь, но не толкая вперёд, не давая цели, не давая мотивации. лишь приказывали.        йомиури это ненавидел. ненавидел так же сильно, как и чёртового мудака в маске, даже больше. потому что ничто не хотело дать ему толчка, потому что, как бы он не старался, а что-то ускользало-ускользало, не давая схватится.        сецука чиебукуро дала ему надежду.        сейчас распахнуть глаза во всю ширь хочется, лишь бы не упустить хотя бы одного луча. сейчас парень и не против сгореть до самого мелкого пепла, лишь бы насладиться этим теплом сполна, лишь бы прочувствовать, запомнить.        и он запоминает. запоминает, кажется, на всё оставшиеся ему время, данной судьбой.        запоминает и вспоминает раз за разом. запоминает и вспоминает даже сейчас, в момент, когда его солнце, кажется тихонько сгорает.        чиебукуро плачет. плачет тихо-тихо, за одним из многочисленных углов-стен в этом месте после очередной с в о е й воодушевляющей речи.        сдерживается как только может, поспешко стряхивает слёзы с ресниц, а те всё льются, льются, а сецука всё успокоиться не может, потому что, кажется, сорвалась, потому что, видимо, не сильная она совсем.        - ты как?        йомиури встревает в этот самый момент резко, не давая понять, что это он, не кто-то другой. давая понять, что.. ссё в порядке.        - ой, я.. могло быть лучше, как видишь.. но я в порядке! уже всё, ахах, просто надо было вспыхнуть, так скажем, ага!        как всегда отнекивается, спорит и отрицает, но увиденное из памяти не скроешь, и потому никей злится, делает шаг вперёд, ещё, ещё, а потом не вытерпивает и всё-таки прижимает бильярдистку к себе, заставляя уткнуться в собственное плечо.        - прекрати сдерживаться хотя бы сейчас.        просит тихо-тихо, неосознанно начав гладить чиебукуро по волосам. журналист утыкается носом в женское плечо, недовольно скалясь, злясь.        как же не заметил, как же не понял, как же пропустил, как же смог допустить. как же тупо.        а сецука и сопротивляться не думает, как и сдерживаться, тихо хныкая, хватаясь за чужие плечи, но всё так же тепло улыбаясь. увидел бы йомиури эту улыбку сейчас, то, кажется, и вовсе бы ослеп.        потому что она такая яркая-яркая, не смотря ни на что, потому что искренняя и благодарная, заставляющая прижать к себе лишь сильнее, хотеть защитить.        никей медленно отстаняется, смотря куда-то в пол, обдумывая что-то. а потом, не дав чиебукуро даже опомниться, хватает ту за плечи невольно сильно-сильно, явно боясь. боясь упустить столь искренний и нужный им обоим момент.        - прошу, пожалуйста.        чуть ли не умоляющие, смотря прямо в глаза напротив, упорно и упрямо. должна понять.        - пожалуйста, давай будем держаться вместе до самого конца.        а сецука не понимает, не понимает и не понимает, потому что смеётся сквозь опять выступившие слёзы. смеётся горько, заставляя вздрогнуть и ослабить хватку, потому что.. упустил?        - ладно, как скажешь. я не против.        улыбается нежно-нежно, заходя за угол, успев лишь махнуть рукой, не оставив после себя ничего.        а никей остаётся в тени, грезя о ещё одном таком же ярком и нежном луче любимого солнца.