Холод

      Когда кости ее позвоночника ударяются о камень, она будто просыпается. Ощущения возвращаются к ней не сразу, словно задумываются: а стоит ли? Девушка обводит взглядом камеру, движением головы отбрасывает спутавшиеся волосы, упавшие на лицо. Она сидит на грубо сшитой меховой лежанке, давно заиндевевшей и теперь лишь неприятно морозившей и без того озябшие босые ноги, покрытые грязью и застывшей кровью. Хлипкие сандалии давно потерялись. Или только что? Не важно. Из дальнего угла пустыми глазницами глядит на окружающий их полумрак скелет. Его кости выбелены то ли временем, то ли грызунами.

Сколько она здесь? Время течет странно, замедляясь и растягиваясь, а дней и ночей здесь, похоже, не существует вовсе.

      Девушка чувствует на щеках холодный мокрый след. Слезы? Мгновение спустя тело подсказывает причину: содранная до мяса кожа на спине. В горле першит, вероятно, голос сорвался от криков. Пленница хрипло покашливает и сквозь боль усмехается. За что, интересно, на этот раз? Снова пыталась сбросить иллюзорную дрему? Или снова слишком высоко держала голову, выделившись в толпе рабов?       Сквозь промерзлые стены темницы слышится скрежет раздвигаемой пасти одной из тюремных дверей. Звяканье цепей о камень. Отдаленные надрывающиеся крики пытаемых. А потом — вновь тишина, проникающая окоченелыми пальцами в саму душу… Или в то, что от нее осталось.

Сколько она здесь? Неделю? Месяц? Десятилетие? День?

      Поежившись, девушка осторожно ложится на холодную постель. Быть может, так ей будет хоть немного легче. На кончиках дрожащих пальцев зажигается огонек. Теплый, яркий, он так не похож на все то, что окружает узницу. Она переводит взгляд на свои запястья. Ссадины, остающиеся от грубого металла кандалов, кое-как перевязаны сомнительной чистоты полосками разорванной робы. Эти раны не заживают и постоянно открываются, даже после возрождений. Они будто стали ее частью. Погасив пламя, девушка приобнимает разбитые колени, словно стараясь защититься, и закрывает глаза. Не для сна. Нет, такие, как она, могут разве что дремать, находясь на тонкой грани между явью и забытьем. Закрыв глаза, пленница погружается в размышления. Быть может, они и позволяют ей все еще оставаться в своем уме.

Сколько она здесь?

      Иногда ей кажется, что надзиратели ненавидят ее чуть больше, чем остальных. Возможно, из-за того, что она все еще выглядит как человек. В отличие от других душелишенных. Да, кажется, таких, как она, называют именно так. По крайней мере, так сказал сокамерник, одноухий данмер, подлечивший раны девушке. Однажды, грустно улыбнувшись, бывший наемник попросил свою сестру по несчастью запомнить если не его имя, то хотя бы его самого. Ведь эльф, признался он тогда, был уже почти не в состоянии вспомнить что-нибудь о себе. Через некоторое время — девушка не может точно сказать, какое — он окончательно потерял память, и его, обезумевшего и бросавшегося с дикими криками на окружающих, уволокли куда-то надсмотрщики.       Глаза данмера тогда были затянуты бельмом, и сам он постепенно стал седым и неестественно бледными, как и остальные душелишенные. Но сама узница не замечала за собой подобного. Ее кожа до сих пор не сморщена и не обесцвечена, а волосы, хоть и светлы, не отливают сталью. Душелишенная не была уверена насчет глаз, но слишком боялась вглядываться в свое отражение в озерах светящейся голубой слизи, напоминавшей воду. Среди других рабов, сливающихся со скалами вокруг, девушка выглядела ярким пятном краски, пролитой на пустой холст. Иногда она, правда, замечала и другие «пятна» — но те вскоре пропадали.       Особо наглая даэдрыса, цокая тонкими коготками по каменному полу, подбегает к пленнице. Громко сипя, она обнюхивает душелишенную и, учуяв запах еще не свернувшейся крови, собирается уж было закусить удачно попавшейся на пути едой. Но девушка открывает глаза, зрачки которых по-даэдрически отражают тусклый свет голубых кристаллов, разбросанных то тут, то там. Делает едва заметное движение рукой, и маленькая нахалка, дрожа от страха, убегает в свою нору. Алое свечение и шлейф теней, оставшихся после заклинания, быстро рассеиваются в холодном полумраке. Еще немного посмотрев вслед ускользнувшей даэдрысе, узница вновь погружается в свои мысли.

Сколько она здесь?

      Она почти ничего не помнит. Лишь обрывки, разрозненные настолько, что иногда они кажутся ей выдумкой больного разума. Но кое-что она помнит четко.       Она помнит, как ее, еще не такую… пустую, как сейчас, вели куда-то люди в черных мантиях. Как на алтаре убили пленника перед ней. Помнит, как ее саму, тщетно пытавшуюся вырваться из чьих-то рук и иллюзий, приковали к пронизывающе холодному камню. Помнит лицо старого мера с блекло-голубыми, как стылая вода глазами, занесшего над ней черный кинжал. Помнит леденящую пустоту и не менее леденящее пробуждение. Помнит, как впервые открыла глаза и как закричала от бессилия. Но то, что было до, а многое, и после, память милосердно кутала в одеяла мрака. И душелишенная не уверена, стоило ли раскрывать их всех.       А еще она помнит имя. Мишель. Быть может, оно даже когда-то принадлежало ей. По крайней мере, что-то в ней все еще откликается на него. Что ж, неплохое имя, решила как-то пленница. Оно ей даже нравилось: это единственная ниточка к тому, что было до того ритуала.       Да, она помнит. Немного. Но не все душелишенные могут похвастаться хотя бы этим. А какая, впрочем, разница? Пусть она и держится дольше многих других, со временем она все равно сойдет с ума. Как и все рабы до нее. Но…       Но хоть она и знает, что выхода из этого места нет, она все-таки не хочет забывать то немногое, что у нее осталось. Особенно то, как той далекой ей не хотелось умирать на жутком алтаре. Как та она хотела жить, хотя чувствовала отголоски вины и кажется, мало чем в жизни могла гордиться. Особенно по меркам… нормальных людей. Какими же далекими и странными кажутся теперь подобные раздумья…       Странный шум из коридоров прерывает ее размышления. Девушка открывает глаза, приподнимается на локтях. В темноте, прямо за металлической решеткой двери, высокая, особенно в сравнении с низенькой Мишель, женщина вместе с кучкой рабов сражается со стражей. И, на удивление, весьма успешно. Через несколько секунд великанша добивает последнего стража, размозжив его череп тяжелой секирой. Женщина оглядывается и встречается взглядом с запертой зеленоглазой бретонкой, на удивление, нетронутой привычным для душелишенных увяданием. Кивнув своим мыслям, высокая, очень высокая, нордка подбегает к камере.       — Эй там! Ты в порядке? — женщина замахивается и выбивает секирой дверь, аж искры летят. — Я Лирис. Надеюсь, у тебя остались силы сражаться. Они тебе понадобятся.       Мишель, не сводя глаз со своей неожиданной спасительницы и еще не до конца веря в реальность произошедшего, резко — насколько позволяют раны — поднимается на ноги. Плевать на исполосованную спину, плевать на разбитые в кровь колени, выдранные не один раз ногти и ноющую во всем теле боль. Девушка подлечится жизненной силой первого попавшегося под руку скампа. Или, о, как бы это было замечательно, надзирателя. И желательно одного из тех, с кем у нее случались… разногласия. Найти бы только что-то острое, кинжал или меч, а уж как пользоваться магией она еще не забыла.       Девушка улыбается, впервые за долгое время. Окружающий ее мрак, как ей кажется, наконец начинает просвечиваться лучами надежды.

Сколько она здесь? Мишель не знает. Но, быть может, скоро она вновь будет дома. Где бы он ни находился.