Антоним сексуальности

      Воздух в кабинете наэлектризовался. Уэверли говорил сдержанно. Наполеон тоже старался не выходить из себя, но оба были на грани, хотя прошло всего пять минут разговора.              — Ещё раз повторяю, Наполеон, ты сейчас пойдёшь и покроешь Курякина.              — А я ещё раз повторяю, мистер Уэверли, что не буду этого делать. Я не обязан. У вас нет права требовать от меня такое. Альф полно!              Босс сжал челюсти и разжал.              — Кроме тебя, Соло, — выговорил он с истинным английским самообладанием, — с Ильёй никто не справится. Его организм взбунтовался. Долгий приём подавителей сработал наоборот. Как бы сказать… Открывшаяся течка сопровождается неконтролируемым приступом агрессии. Курякин бушует, но никого к себе не подпускает.              — Вы хотите отправить на русские танки меня? Я. Не. Согласен. Что в этом неясного?              — Соло, ты же прекрасно понимаешь. Миссия в решающей стадии. Каждая минута на счету. Если Курякин к завтрашнему утру не придёт в себя, полгода подготовки — псу под хвост.              — Я понимаю, — кивнул Наполеон, вкладывая во взмах головой всё своё раздражение. — Но я не хочу с ним спать. Я лучше один вытащу эту миссию.              Уэверли недовольно сжал губы, после обронил, немного смутившись:              — Ты же спишь со всеми подряд.              — Я сплю с нормальными омегами, — пустился в защиту и нападение американец. — А этот… Этот — ненормальный! Илья огромный! Он как горный тролль! Как дирижабль! Он — антоним сексуальности!              — Вы же напарники… Вы отлично ладите на заданиях. Два года отличной совместной службы.              — Это разное! — Соло сделал нервный круг по ковру, повернулся, брызжа слюной. — У меня на Илью даже не встанет! Ни единого дня не вставал! Найдите извращенца или покройте его сами: вы тоже альфа! Это вы взяли омегу в отряд!              Уэверли шевельнул желваками, взгляд стал жёстче.              — Мистер Соло, не вынуждайте давить на вас. Выполните мою просьбу.              Последнее слово он выделил, подчёркивая пока ещё дружеское расположение. Наполеон почувствовал себя загнанным в угол и ему это категорически не нравилось. Но и Уэверли подводить не хотелось: англичанин всегда шёл на уступки и смотрел на его делишки сквозь пальцы намного чаще, чем Сандерс.              — Ладно, — зло сказал он, оставляя последнее слово за собой, — я попробую. Но успех именно этой операции я не гарантирую. Учтите потом, что я предупреждал.              Кажется, Уэверли выдохнул.              — У вас получится, мистер Соло. Большое спасибо.              Наполеон всем видом продемонстрировал, что лишь поддаётся уговорам, и, развернувшись на каблуках, направился прочь.              — С узлом, Соло, — догнал его голос Уэверли, — иначе пользы не будет.              Соло запнулся на пороге, медленно повернулся. Поставил руки в бока. Спросил, вкладывая крайнее возмущение:              — Что я вам плохого сделал?              Англичанин сохранил бесстрастное лицо. Но Соло не ждал ответа. Он снова повернулся к двери и размашисто покинул кабинет. Вслед ему донеслось классическое «Большое спасибо».              Соло слетел по лестнице, чуть не свернул с ножки турникет и ушиб запястье, толкая массивные дубовые створки на выходе из штаба. Чувствовал, что непрофессионально психует, и этот факт выводил из себя ещё сильнее. Но… не мог он в кои-то веки относиться к ситуации с пофигизмом!              Мысль, что придётся увидеть Курякина с текущей по ногам смазкой, уже заставляла содрогаться, а уж вязка с ним!.. Лучше утопиться!              Большевик вонял. Его запах не был пленительным, как у подавляющего большинства омег, миловидных и соблазнительных. От Ильи несло как от компостной кучи в жаркую погоду! Русский дылда не был красивым. Не был даже привлекательным! Родился бы он альфой — другое дело, но природа над ним посмеялась. И теперь ему, Наполеону Соло, за какие-то грехи надо себя насиловать.              Он не стал бы спариваться, даже верти Илья перед ним задом добровольно. Но они оба не хотят! Вероятно, у большевика там всё заросло. Наполеон не помнил, чтобы его напарник заводил романы или имел одноразовые случки. Каждый месяц он пичкал себя таблетками, подавляя течку, а с альфами общался неуклюже, как баран.              Соло влез за руль и, стараясь не спровоцировать миллион аварий, поехал к конспиративной квартире русского. Нервы шалили. Он придумывал, что сказать, как уломать омегу перестать буянить и сдаться врачам. Идеи рождались и умирали. Илья был важен — как друг, агент, часть хрѐновой миссии.              Наполеон попытался настроиться — секс, всего лишь секс. Экзотический опыт. Некоторым нравятся уродцы. Отдельные на мутантов дрочат или вообще на осьминогов. Кто-то любит позабавиться с коровами.              Нет. Он хоть и ковбой, но увольте.              Соло затормозил у длинного двухэтажного дома, не очень беспокоясь об аккуратной парковке. Жилище Курякина, как и весь район, было кирпичным, уютным и лишь самую малость помпезным, доставшись потомкам от викторианской эпохи. Квартиры имели два уровня и были хорошо звукоизолированы, двери каждой выходили на улицу, так что соседи, возможно, не услышат погрома.              Вскользь осмотрев благообразную улочку лондонской окраины, Соло прямо по газону подошёл к дому, заглянул в окно и ничего подозрительного в полутёмной гостиной не увидел. Зато уже здесь был запах. Он проникал из щелей, создавал лёгкое першение в носу и горле. Конечно, Уэверли знал, поэтому сам не пошёл к этому скунсу, а отправил его.              Наполеон вынул из потайного кармана пиджака фомку, которую всегда носил с собой, и поднялся на два порожка. В два счёта справился с замком, но прежде, чем открыть дверь, набрал полную грудь воздуха. Он не припоминал случая, когда близость молодого течного омеги не возбуждала совершенно, когда не шевелились хотя бы мысли.              Интерьер был изысканным, международная разведка не поскупилась на быт одного из лучших шпионов. Соло не единожды бывал здесь, ориентировался в расположении комнат. Проверив кухню, ванную и подсобку, он вдохнул и сразу понял, что зря шарил по первому этажу — густой смрад лился со второго, как бы там мухи не роились. Течка действительно была в разгаре и превосходила по интенсивности обычную, которая возникает в естественном цикле. Организм Курякина был несуразным даже в том, что отвергал подавители.              Встряхнувшись, Наполеон пошёл вверх. Не спешил, гадая, чует ли русский незваное присутствие альфы. Наверняка. Хотя его запах, похожий на аромат свежих опилок, оставался ровным и слабым.              Мебель и цветочные горшки в холле были опрокинуты, по ковру рассыпалась земля. Через распахнутую дверь одной из спален американец увидел такую же картину. Дверь другой спальни была наглухо закрыта, из-за неё доносились звон стекла, хруст дерева и самый удушающий запах.              Заходить не хотелось — Соло помнил проигранную схватку в берлинском туалете. Илья обладал недюжинной для омеги силой. И даже для альфы. К тому же они больше не дрались, они помогали друг другу, страховали.              Надо и принудительный секс воспринимать как очередное задание, производственную необходимость. Но это ужасно сложно.              Соло снял пиджак, жилет и галстук, повесил на спинку уцелевшего стула, расстегнул и закатал рукава рубашки. Несколько верхних пуговиц тоже расстегнул, чтобы наедине с большевиком не тратить время. Посмотрел вниз на брюки и туфли. По-хорошему, от них тоже следовало избавиться сейчас, но сразу представать перед разъярённым омегой в откровенном виде было опрометчиво. Что же, брюками придётся пожертвовать. Потом сдерёт тройную стоимость с Уэверли.              Набравшись решительности, Наполеон двинулся на амбразуры. Дверь оказалась не заперта, и через мгновенье он очутился один на один с Ильёй. Тот стоял посреди глиняных черепков, разбросанных книг и прочей утвари, спиной заслоняя широкое окно. На нём был махровый халат в коричнево-рыжую полоску. В руках сжимал винтажный стул, намереваясь обрушить на пол или на голову покушающемуся на его течный тыл альфе. Глаза бешено вращались. Жутко воняло.              — Ковбой, уйди, — процедил он, роняя слюну. Отлично, значит, соображает, кто перед ним и зачем.              — Илья, давай поговорим. — Соло не собирался двигаться дальше двери. — У меня нет желания пользоваться твоим положением. Я не хочу тебя.              Взгляд Курякина потемнел.              — Вот и замечательно, — сказал он, до белых костяшек стискивая изогнутые ножки стула. — Уходи.              — Меня прислал Уэверли. Завтра ты нужен ему здоровым. Ты же знаешь, что для омеги самый быстрый способ…              — Мне не нужен альфа! — взревел Илья и швырнул стул. Он это умел. Стул пролетел через всю комнату и ударился о стену, только потому, что американец пригнулся.              — Ты же хочешь альфу, Илья! — закричал Соло, уворачиваясь и от летящих стаканов. — Это не больно! Тебе это нужно! Твоему телу!              — Мне не нужен альфа! Я не хочу!              Вот упрямый идиот!              В ход пошли книги, пресс-папье, второй стул. Илья не просто метал их, он пытался достать Соло, поймать его. Спальня имела большую площадь, никак не меньше сорока квадратов — было где развернуться. Наполеон отступал, ещё надеясь на свой талант переговорщика.              — Илья, ты не в порядке. Я хочу помочь. Только помочь снять симптомы. Мне не нужен ты.              — Убирайся. Сам справлюсь.              — Илья, я не уйду.              Русский наскочил, сбивая Соло с ног. Болен Курякин или нет, а крыша у него точно поехала, и ярость была тигриной. Хорошо, что сзади находилась мягкая кровать. Наполеон упал на неё, ничего себе не отбив, перекатился и оказался по другую сторону. Илья, комкая покрывало, запрыгнул и полез за ним. Вид был страшенный. А с высоты кровати двухметровый детина задевал потолок.              На секунду показалось, что Курякин хочет наброситься и бурно отдаться: все ведь омеги в течку спариваются без памяти. И это промедление чуть не стоило потери преимущества, а то и жизни.              Русский сиганул.              Соло успел уклониться.              — Не затягивай процесс, Илья, — попросил он, демонстративно скидывая рубаху и туфли. — У меня приказ. Сегодня я сильнее тебя.              Курякин явно думал иначе. Они всё-таки схлестнулись, награждая друг друга пинками и ударами. Илья бил не по-омежьи, Наполеон тоже не считал нужным соизмерять силу: не с хрупкой же особью дрался. Он сам уже до крайности разозлился. Ссадины отдавались болью, из губы текла кровь, брюки треснули по шву, плюс ко всем его огорчениям вонь смазки закладывала нос.              Они изломали последнюю мебель, обтёрли все вертикальные и горизонтальные поверхности, Курякин потерял халат. Пора было с прелюдией заканчивать. Делать своё дело и валить домой.              Никто не изучил рукопашную тактику Ильи лучше него, в этом Уэверли прав.              Точными ударами загоняя большевика к кровати, Соло улучил момент и подсечкой закатал упрямца свирепой мордой в матрас. Наскочил сверху и что есть духу вцепился зубами в загривок. Не со всей дури всё же, крепко, но чтобы не прокусить кожу. Себя он контролировал и метить Илью не собирался — только заставить его угомониться и дать себя покрыть.              Курякин сразу затих, заскулил, как оторванный от суки щенок, одеревенел — делай теперь с ним, что захочешь.              Наполеон дал себе минуту очахнуть. Мышцы после драки ныли, кожа неприятно взмокла, и теперь её холодил какой-то непонятно откуда взявшийся сквозняк. Нос упирался прямо в раскрасневшуюся шею Ильи. Слава богу, к компостной куче он принюхался и теперь его даже маленько вело.              Напряжённые челюсти начало сводить, надо было поскорее снимать брюки и приступать. Расстегнуть оказалось просто, а вот стащить узкие штанины, не выпуская загривка, пришлось постараться. Ругаться можно было только про себя, но Соло не стеснялся в выражениях, обзывая большевика. Наконец брюки упали на пол, после них носки и трусы.              Эрекция была вялой. Первый раз за весь половозрелый период. Н-да.              Курякин почти зарылся лицом в покрывало и не видел его наготы. Илья сам был голым, не считая трусов, чуть влажных на промежности. Источающее запах пятно было размером с лимонный кругляш, что странно при внезапно прорвавшейся течке. Средств омежьей гигиены Наполеон не заметил, а сейчас не мог разжать зубы и посмотреть внимательнее. Разберётся.              Кося глаза, он ухватился за плавки Курякина и потянул вниз. Большевик лежал смирно, но сложность заключалась в нехватке длины руки, чтобы стащить трусы с вытянутых километровых ног. Рявкнуть о помощи тоже нельзя.              Наполеон звонко шлёпнул по упругой половинке, надеясь, что до Курякина дойдёт невербальный намёк.              Илья засучил ногами, сбрасывая тёмный клок полиэстера. Американец плотнее сжал челюсти, боясь и потерять контроль над омегой, и почувствовать на клыках вкус крови. Успокаивающе погладил по спине, ощущая каменный рельеф мышц, и ещё раз шлёпнул, призывая поджать ноги и задрать зад.              Илья понял и на этот раз, встал в позу. Полдела сделано, однако оставалась не менее трудная часть — собственно случка.              Соло выпустил загривок. И тут же получил взбрык и тычок локтем по рёбрам. Мгновенно впился в обслюнявленный позвонок.              Зараза! Не даёт работать!              Но Наполеон сочувствовал напарнику. Жаль, это не возвращало лучшего советского агента в строй. Заминка раздражала. На нормального щуплого и низкого омегу он бы уже заскочил, Илья же вымахал выше его. Не прекращая прикусывать шею, не получится удобно пристроиться сзади.              Не омега, а глобальная катастрофа!              Мысленно плюнув в стакан виски всем, кто поощрял Курякина принимать отраву, Соло извернулся и, проявив чудеса гибкости и акробатики, переместился поверх русской каланчи. Не видя ничего, кроме блондинистого затылка, взял в кулак свой член, закрыл глаза, пытаясь представить сексапильных моделей, актёров. Любого, на кого встанет. От волос и кожи Ильи густо пахло. Мозг знал, что это феромоны течного омеги, знал, как на них реагировать, но неприятность запаха напрочь сбивала инстинкты с толку.              Соло вдыхал и дрочил, терпеливо ожидая, когда физиология возьмёт своё. Огромное тело под ним не расслаблялось ни на секунду, что творилось в голове Курякина, вообще сложно было вообразить, но и его природа должна взять верх.              Должна же? Обязательно должна.              Наконец Соло заметил, что давит клыками на кожу чуть сильнее — захотелось поставить метку, — и начинает порыкивать, а член в кулаке потяжелел, стал толще и твёрже, проступила граница узла. Он быстро охладил рассудок, ослабил хватку ноющих челюстей. Илья дрожал, но была ли то дрожь возбуждения? Однако не вызывало сомнений, что физически он готов.              Соло просунул руку Илье между ног, слыша, как тот часто задышал, нащупал дырку, а в ней… Из задницы торчал тонкий шнурок! Блять! Мерзость! Тампон! Вот почему трусы были сухими.              Он с отвращением потянул за нитку. Разбухший тампон застревал, выходил неохотно, а потом с чавком вылез. Наполеон отбросил его не глядя. В принципе, он при всём желании не мог посмотреть — Курякин трепыхался и шипел, пришлось прижать его снова и немедля вставить.              Смазки правда выделялось очень много. Член вошёл быстро, плавно и на всю. Илья напрягся и гортанно застонал, заскрёб ногтями. По ощущениям он и впрямь был девственником: эластичные мышцы тесно обхватили плоть, вход интенсивно пульсировал.              Дурман соития мгновенно заволок мысли, разогрел кровь. Всё было бы терпимо, если бы не неудобная поза. Наполеон взмок. Рискуя свести на нет достигнутый успех, он отпустил загривок, сел на пятки и рывком подтянул к своей груди Илью. Охватил поперёк торса, коснулся губами отметины своих зубов.              — Тише, большевик, тише.              Господи, как он устал молчать…              Курякин был горячим и липким, широкая грудная клетка высоко вздымалась, сердце глухо стучало о рёбра. Глубоко насаженный, он не рыпался. Смазка капала из него, несмотря на вставленный член. Руки висели плетьми. Налитый, тоже крупный, неомежий пенис стрелкой болтался между расставленных коленей.              Илье полагалось родиться альфой. Хотя даже для альфы он был великаном.              — Ковбой, я просил не трогать меня, — отрывисто, через похожее на похоть сопение, проинформировал он.              — Тише, большевик. Так надо. Тебе станет легче.              Наполеон говорил спокойно. По-прежнему превозмогая отталкивающий запах, касался губами загривка, а носом — волос. Начал двигаться — тоже с осторожностью. Понимая в который раз, насколько продуманным и правильным был приказ… просьба Уэверли, пойти к русскому именно ему — сейчас с Ильёй требовалось быть деликатным. Дылда шутя отрывал крышки багажников, играючи перемахивал через заборы, разгадывал запутанные схемы, но в интимной жизни он был ранимым и неопытным. Всякий другой альфа способен причинить ему вред. Не физический — моральный.              Наполеон подкрепил утешение целомудренным поцелуем в след укуса.              Прижатый к груди, Курякин забился.              — Ковбой!              — Тише, Илья. — Наполеон обнял его крепче. — А то опять прикушу. Тише. Скоро закончится. Я аккуратно.              — Не надо со мной аккуратно, — огрызнулся Курякин.              — Мм, хочешь жёстко? — хмыкнул Соло, но подтверждать слова действием не стал: не время издеваться.              Они поднимались и опускались в едином темпе. Соло держал Илью поперёк груди и живота, не давая ломать ритм неуклюжестью. Пах вжимался в ягодицы. Руки под воздействием феромонов тянулись тронуть соски, пройтись кулаком по члену, но американец одёргивал себя. Большевик наконец-то осоловел, расслабился, принимал невозмутимо, но молча — без всхлипов и стонов. Вряд ли наслаждался, скорее смирился с неизбежным.              Механика была обычной, как с любым омегой. Плотное трение в нерастянутом частым сексом и родами, почти — или действительно — девственном проходе компенсировало кошмарный запах и моральный стопор на покрытие друга. Головка чувствовала каждый миллиметр скользких стенок и холмик простаты, по которому проезжалась. Узел с каждым толчком внутрь уплотнялся, готовый набухнуть в нужный момент. Удовольствие копилось в яйцах и низе живота, скорость росла.              — Илья… — Наполеон сглотнул вязкую слюну, лбом упираясь в потное плечо. — Я на подходе… Помоги себе. Подрочи. Или это сделаю…              Ставить ультиматум не пришлось, потому что Курякин взял свой орган в кулак и стиснул головку. Стал нерешительно, но всё интенсивнее мастурбировать, второй рукой даже трогал мошонку. Природа плевала на его отменную натренированную выдержку — он поддавался древнему животному зову, зуду в текущем заду. Так ещё и во вкус войдёт.              Соло хмыкнул про себя, и тут услышал, как тихо, совсем беззвучно, словно задушивая постыдный стон, выдохнул Курякин. Почувствовал, как громадное тело, дёрнувшись крупной дрожью, обмякло в его руках, сжало внутри себя член. До боли и сладости. Мышцы у русского коллеги всегда были стальными — Наполеон еле продвинулся в нём и, усиливая объятия, кончил следом. Зарычал, инстинктивно впиваясь в близкий загривок — лишь профессиональным краем сознания контролируя клыки.              На секунду первый, обычно самый острый оргазм, выбил из колеи. Мгновенно набухший узел приятным томлением просил обжать его плотным кольцом.              Быстрее, пока Илья в тонусе и не соображает. Пока его дырка расслаблена и хлюпает.              Соло взмахом головы стряхнул посторгазменную разомлелость и с напором подался бёдрами в мокрую глубину. На всякий случай стиснул Илью поперёк всего туловища и потянул вниз, на себя. Смазки, а теперь вперемешку со спермой, было более чем достаточно. Узел без проблем втиснулся в тугое нутро и запечатал пульсирующее жаром отверстие.              От непривычной быстроты действий на висках выступил пот, влажная кучеряшка свалилась на лоб. Наполеон выпустил загривок и сдул её.              — Фух, — произнёс он, расслабляясь. — Морока с тобой, большевик.              — Сколько? — задёргался Курякин. Завертелся, пытаясь разглядеть себя сзади. На его ладонях блестела сперма.              — Мой рекорд — одиннадцать часов, — не без гордости сообщил Соло. Отодвинулся от нестерпимо горячей спины и запаха помойки.              — Хвастаться будешь потом. Я ведь серьёзно спрашиваю.              Наполеон испустил театральный стон.              — Ладно. В среднем — пять часов.              Курякин повернулся и расстрелял его глазами. В голом и перемазанном спермой виде это выглядело комично — хороший момент посмеяться. Но Наполеон сжалился.              — С тобой займёт часа два. А то и меньше.              — Всё равно долго, — процедил Курякин.              — Я не могу это контролировать, — Соло в тон сверкнул глазами, однако сразу выключил альфу. — Ничего уже не изменишь, не злись. Так надо. Давай уляжемся и проведём это время с комфортом, а то у меня уже ноги затекли. Уверен, что у тебя тоже.              Илья не ответил, но выполнял инструкции покорно. Дал уложить себя на бок, даже ни разу не попытавшись оторвать вставленный в него член. Без его помощи Наполеон справлялся бы дольше. Опять пришлось бы прибегнуть к подчинению, а от вкуса большевицкой кожи уже мутило. С нормальными-то омегами он вытворял любую камасутру самостоятельно.              Хотя… Нормальные омеги к этому моменту сами скакали на нём и молили оттрахать узлом.              Илья же лежал ничком, ровный как доска и пассивный как бревно. Шевелились только руки, вытиравшие сперму о покрывало. Сопротивляемость инстинктам поражала. Она походила на фригидность, но, естественно, не была ею, иначе не понадобилось бы покрывать его во время течки. И подавители были бы не нужны.              Закупоренный зад мерцал слабым сдавливанием. Наполеона снова дурманило, он чуть двинул бёдрами, вызвав недовольное шипение русского. Феромоны окутывали, въедались в поры. Возбуждённому организму было всё равно, сексуальный под ним омега или нет. Узел стремительно твердел, напрягался, покалывая сотнями мельчайших перечно-сладких игл, готовясь исторгнуть пучину удовольствия.              Наполеон заёрзал в бесплодных попытках бороться с природой. Тяжело дыша, приник к широкой спине, лбом уткнулся в пихающуюся лопатку.              — Илья… Ты чувствуешь?.. Приготовься… сейчас.              Он едва успел просунуть руки Курякину под мышки, как накрыло оргазмом. Их накрыло. Скрутило, завертело, окатило сначала кипятком, а затем ледяной водой, а после — разъедающей нервы сахарной кислотой. По яркости ощущения почти не уступали предыдущим. Соло выдохнул весь воздух из лёгких и не удержал хриплого стона, зарычал, вдыхая снова.              На краю ватного неба он уловил сдавленный всхлип Ильи, его быструю, будто сворованную, дрожь и расслабление. Мелькнула мысль забить на причуды омеги и просто дождаться выполнения задания. Уйти и не вмешиваться, забыть.              — Илья, — облизав губы, позвал он, как только смог внятно ворочать языком и запах стал жиже. Узел ещё выкачивал семя из яиц, щекоча уретру. — Тебе лучше?              — Да, — выдал Курякин. Вздутый рельеф мышц на спине демаскировал его напряжение. Соло виновато провёл по ним пальцами.              — Илья, если тебе будет легче… не сдерживайся. Не стесняйся меня. Я не упрекну, не посмеюсь… Течка — сложный для вас период. Ты ведь понимаешь — я не воспользовался тобой? Если бы не завтрашняя операция… Я не буду бравировать, что покрыл тебя.              Напарник молчал. Соло не мог разобрать, внял омега ему или нет. Отдохнувший узел опять наливался истомой, альфьи железы усиленно вырабатывали гормоны.              — Прости, что лезу не в свое дело, — воспользовался последними минутами передышки американец. — Когда у тебя в последний раз была случка? Знаю, что давно, но я не слежу за тобой…              Курякин молчал, будто глухой. Чего и следовало ожидать. Беда с ним.              — Год? Два? — попытался достучаться Наполеон и, не получив ответа, ужаснулся. — Три? Илья, больше?              Курякин только почесал ногу о ногу и мимолётно потрогал член. Опять затих.              — Илья, а вязка? У тебя была когда-нибудь вязка?              Оргазм скрутил их. Сладостный, но короче и тусклее. Соло вынырнул из него практически с ясной головой: либидо сейчас не работало, инстинкты сбивала тревога. А упрямый русский по-прежнему стискивал зубы и кулаки и не выпустил на пике ни вздоха. Возможно, его тоже не возбуждало принудительное спаривание, особенно с язвой-другом, вот только омеги устроены иначе. В течку они подвластны запаху альфы. Запах пленяет их, срывает тормоза. А Соло знал, что пахнет маняще — тысячи раз в разных постелях проверял.              Догадка поражала.              — Илья, у тебя никогда не было вязки? — поднявшись над его плечом, потребовал Соло. Он не знал, плакать или смеяться. Этот факт многое бы объяснял в омежьем поведении русского, да и не только в омежьем. Неудовлетворённость всегда плохо влияет на характер.              Курякин ухом не повёл, лежал изваянием. Взгляд только уставился в одну точку на залитой виски стене и посуровел.              — Большевик, — растерялся Наполеон, — не говори, что ты из тех, кто позволяет секс только после свадьбы. Илья, если так — извини, я не знал. Я не хотел. Уэверли…              — У меня была вязка, ковбой, — неожиданно сказал Илья с такой же внезапной весёлостью, чуть повернул к нему голову. — Трижды. В девятнадцать и в двадцать два. Последний секс был тогда же.              — Но это же, Илья… — впал в ступор Наполеон. И пропустил третью волну оргазма. Она оказалась слабой и нечувствительной: мысли занимали невероятные открытия о жизни напарника. Главное, чего не понимал — как можно обходиться без секса, не любить его?              Соло немедленно поднялся на локте.              — Тебе тридцать один, большевик! Зачем ты десять лет мучил себя подавителями? Посмотри, как благотворно действуют случки! Полтора часа назад ты хотел меня убить, а теперь спокойно разговариваешь. Илья, знаешь, что? Я всерьёз беспокоюсь за твою психику: человек не может в здравом уме отказываться от удовольствия.              — Я не отказывался.              Соло, искренне возжелавший наставить коллегу на путь истинный, закрыл рот и хлопнул ресницами.              — Но ты же сам сейчас сказал…              — Не я отказывался — мне отказывали, ковбой, что непонятного? — повёл плечом Курякин и взглянул через это же плечо на американца. — Никому не нравится мой запах. И мои габариты. Я слишком высокий и крепкий.              Русский говорил насмешливо, но Соло чутьём бывалого агента без труда различил сидевшую в груди напарника занозу. Внутри царапнула совесть.              — Брось, большевик, ты не идеал, но вполне… — он задрал брови, взмахнул рукой, подбирая нейтральное слово, — обыкновенный. И запах твой я уже почти не чувствую: привык.              Курякин фыркнул, потряс головой в беззвучном смехе.              — Не надо утешать меня, Соло. Я знаю, что не вписываюсь в стандарты красоты. Вот разве ты смотрел на меня как на омегу? Пришёл по приказу Уэверли…              — А ты смотрел на меня как на альфу? — в тон подначил Наполеон, совершенно бездумно. Но Илья вдруг повернулся всем корпусом и усмехнулся в лицо, затем заворочался, отодвигаясь. Ответа вслух так и не последовало.              Соло ответ был больше не нужен. У него самого пропало желание говорить. Он переключил внимание на член, который до сих пор накрепко сидел в заднице русского. Как таковых приятных ощущений не было или они существовали отдельно от остального организма. Да Наполеон и не хотел ловить кайф от случки с напарником, решил, что будет воспринимать себя доктором, вылечившим сложного пациента. Илью требовалось покрыть — он это сделал. Омега получил альфу — всё в порядке вещей, не о чем переживать.              Однако Наполеон будто находился не в своей тарелке, и это состояние его бесило. Покрыв друга без его согласия, словно предал его. Пусть секс и был своеобразной помощью для выхода из кризиса течки: неизвестно, какой вред нанесли бы разбушевавшиеся гормоны.              И всё же случка всегда будет стоять между ними. Одно дело, если бы они оказались в постели по желанию, еще лучше обоюдному.              Только Курякин по-прежнему не вызывал сколь-либо развратных мыслишек. Но сегодня большевик открыл новую страницу своего внутреннего мира. Соло ещё больше проникся к нему, надеясь, что сентиментальность тоже не скажется на успешности совместной работы.              Два слабых оргазма они пережили молча и не прижимаясь друг к другу торсами. В этом не было необходимости: Илья был накачан спермой, и омежий зуд в промежности успокоился, не провоцировал на агрессию. Потом выполнивший задачу узел стал расслабляться. Соло вытащил член, как только тот поддался. Сразу усаживаясь, отвернулся, чтобы не видеть, как из раскрытой красной задницы Курякина густо вытекают смазка и сперма.              — Спрашивать про приём противозачаточных не буду, — разминая шею и позвоночник, сказал он.              — Да, не демонстрируй свою глупость, ковбой, — съязвил завозившийся с другой стороны кровати Курякин.              Действительно, зачем предохраняться тому, у кого нет секса и течек? Если бы существовали контрацептивы для альф, Наполеон бы ими перестраховывался.              Он хмыкнул. Повернулся. Увидел лишь могучую спину, взъерошенный русый затылок и загривок — с ярко-красным пятном и отметинами зубов. Ехидство куда-то делось.              — Илья, извини. Я не хотел покрывать тебя силой.              — Всё в порядке, ковбой. Я помню, что разбил тебе губу.              Наполеон дотронулся до рта. Да, точно — маленькая царапина, пустяк.              — Мир?              — Мир, Наполеон, — согласился Курякин. — Ты иди, а то мне надо в душ и потом к миссии готовиться.              Соло собрался сказать, что лучше бы после душа лечь в кровать и поспать, но передумал — Илья не маленький, с количеством сна сам разберётся. Да и на кровати бардак, как и во всей комнате. Он собрал свои вещи, оделся и ушёл, по пути забирая из гостиной единственно сбережённый пиджак.              Ему не дали даже доехать до служившей сейчас домом явочной квартиры — срывая планы помыться и бесчеловечно набухаться, вызвали на сверку завтрашнего сценария. Полчаса на душ он всё-таки выбил, но потом карусель завертелась с бешеной скоростью — перекройка вводных, внезапный старт, самолёты, стрельба, форс-мажоры… Операция растянулась на лишние пять дней, некогда было даже поесть. Курякин не всегда был рядом, но как обычно — собран и сосредоточен, профессионал.              Соло попал в кабинет начальства только спустя две недели после начала второго этапа операции. Англичанин был, как всегда, безупречен. С благодушной улыбкой вышел из-за стола.              — Благодарю за отличную работу, Соло, — произнёс он, расстёгивая строгий пиджак.              — За какую именно, мистер Уэверли? — Наполеон бесцеремонно сел в кресло, закинул ногу за ногу, сцепил пальцы на колене и задрал бровь. — За ту, где я в одиночку обезвреживаю троих террористов, или ту, где покрываю лучшего друга?              — За обе, — сдержанно улыбнулся босс и опустился в кресло напротив. — Благодаря второму Курякин блестяще внедрился в закрытый синдикат и предотвратил поставку контрабандного оружия боевикам. Но, думаю, ты знаешь.              Соло не повёлся на его учтивость. Наморщил лоб, будто принимая ответ к сведению и размышляя.              — А вы… мистер Уэверли… знали, что Илья влюблён в меня?              Наполеон посмотрел прямо. Уэверли снисходительно вздёрнул уголки губ.              — Это и слепой заметит, — даже не подумал отпираться он. — По крайней мере — спецагент особого отдела. Признаться, я уже начал сомневаться в твоей компетентности, Соло.              Наполеон отвёл глаза и запыхтел. Поставил ноги ровно, а потом и вовсе встал. Без разрешения налил себе виски из графина на столе. Пригубил. Повернулся к Уэверли.              — Его течка была подстроена?              — Нет. Клянусь честью, всё было случайностью. Но по этой причине только у тебя был шанс его покрыть.              — Если Илья понёс, вы не отправите его на аборт. И сделаете так, чтобы КГБ его не заставило. Выбьете ему декретный отпуск с приличной оплатой.              — А захочет ли Илья? Ты у него спрашивал?              — Захочет. Ему надо, чтобы его кто-то любил. К тому же он уже будет считаться старородящим. — Соло допил, отставил стакан и добавил: — Послушайте, мистер Уэверли, гипотетический ребёнок не только мой — он ещё и ваш. Вы ввязали меня в это. Как крёстный вы обязаны позаботиться о его будущем.              Англичан выдержал его напор с лёгкой усмешкой.              — Насколько я помню, Курякин — атеист.              — Не уходите от темы! Из-за ваших игр я чувствую себя идиотом. Все вокруг в курсе, что меня принудили к интиму с чёртовым переростком. Они будто у постели стояли!.. К счастью, я давно привык трахаться при жучках и мне плевать. Но Курякин не привык!              — Чего ты хочешь, Соло? — вздохнул босс.              — Я помечу Илью. Это не обсуждается. Не хочу, чтобы он чувствовал себя ущербным или прокажённым. Его запах изменится. Также… Он не будет больше принимать подавители.              — Всё? — спросил Уэверли. Он больше не улыбался. — Или для себя тоже послаблений потребуешь? Отмазать тебя от ЦРУ, например?              — Нет, не потребую, — сказал Соло. — Надеюсь, через три года вы сами это сделаете, чтобы окончательно перетянуть меня к себе. И Курякина тоже.              На лицо англичанина выползло изумление. Он выставил указательный палец вперёд.              — Всегда знал, что ты толковый парень, Наполеон. Настоящий альфа не только в постели. Наверно, поэтому Курякин выбрал тебя.              Наполеон подумал, что лучше бы не выбирал. Он попрощался с Уэверли, услышал неизменное «Большое спасибо» и ушёл.              Подъезжая следующим ранним утром к дому русского, он испытал нечто сродни дежавю. Однако в этот раз ему не пришлось вскрывать замок — Курякин открыл дверь сам. Был он заспанным, волосы взъерошились вороньим гнездом, а пижамная рубашка отличалась по рисунку от пижамных штанов. Пах слабо, как любой омега между течками.              Он впустил Соло, повёл за собой в гостиную, зевая и смешно, как огромный ребёнок, почёсывая заголённый живот. В глубине комнаты остановился и вяло повернулся. Махнул рукой, мол, располагайся. Американец не воспользовался приглашением. Ощупал Илью внимательным взглядом и достал из внутреннего кармана пиджака серую коробку из картона, кинул.              — Держи, это тебе.              Русский, несмотря на расслабленность, поймал.              — Что это? — спросил он, пытаясь найти на картонке опознавательные знаки.              — Тест на беременность. Определяется по моче. Новейшая разработка, в массовое производство ещё не пошла. Достал по спецканалам.              — Постой, — Илья мгновенно проснулся, — ковбой, ты думаешь…              — Илья, давай поговорим как альфа с омегой. — Наполеон сунул руки в карманы. — Как ты себя чувствуешь? Скажу сразу: я обрадуюсь, если ты понёс от меня, и не огорчусь, если не понёс.              — Ковбой, — упрекнул Курякин, покосился на коробочку, — нормально я себя чувствую. Ничего необычного. Рано, наверно, ещё для токсикоза.              Соло кивнул, сел на подлокотник дивана.              — Илья, тебе ведь нравится мой запах? Древесная стружка и немного смолы… Хочешь пахнуть так же? Я предлагаю тебе метку и… официальный брак. Даже если ты не беременный.              — Ты — мне? — фыркнул Курякин, но за маской сарказма на несколько секунд проступило волнение омеги, который уже не чаял оказаться нужным. — Я не в твоём вкусе, Нап. Не считай себя виноватым и обязанным мне из-за приказа Уэверли. Всё отлично.              — Нет, ты не понимаешь. — Наполеон встал, прошёлся по комнате, взял с полки газету. — Я не предлагаю тебе любовь. Я предлагаю деловое партнёрство. Ты избавишься от своего ужасного запаха, а меня хоть иногда перестанут использовать как кобеля.              Он ждал, что последует едкое «Как будто тебе это не нравится», но его не последовало. Илья ушёл в себя, рассеянно теребя низ пижамной рубахи. Суровости и сдержанности в нём не осталось ни на грош. Он был напряжён и расслаблен одновременно, в позе и лице проявилась домашняя и уютная омежья мягкость.              Хотя с исполинскими размерами смотрелось всё равно не очень. Милый — не его эпитет. Трогательный — да.              Соло понял, что думает о напарнике как об омеге. Быстро тряхнул головой.              — Большевик, решайся. Не комплексуй. Я всё равно никогда не собирался жениться, так мне без разницы, что я возьму нетипичного омегу. Ты тоже смирился с отсутствием детей — так почему бы не родить от меня? Мы с тобой друзья — разберёмся как жить. Я могу помогать тебе с течками.              Губы Курякина медленно расплывались в ухмылке.              — Только после свадьбы, ковбой.              Соло закатил глаза, испустил тяжкий выдох.              — Иди делай тест, несчастье ты моё. Не терпится узнать.              Русский весело хмыкнул и скрылся в ванной, шлёпая своими огромными босыми ступнями.              — Инструкция внутри, — крикнул Наполеон и рассмеялся. Когда бы он подумал, что поведёт под венец самого несексуального омегу в мире, да ещё такого строптивого раздолбая? И всё же он любил бедолагу русского, с тех самых пор, как вытащил из воды на римском заводе Винчигуэрра. Как друга, младшего коллегу, но любил.