Снег

— Ну, это, удачи тебе там, — Матвей хрипит, чувствуя, как на языке остаётся неприятная толика горечи. С тёмного неба кружат крупные хлопья снега, спадают на мокрый асфальт и остаются где-то внизу. Ваня стоит напротив и смотрит на витрину магазина, а в глазах — пустота и какое-то странное… сочувствие? — Спасибо, — чуть слышно отвечает и хватается тонкими пальцами за ручку чемодана. Москва сегодня была совсем другой. Хрен его знает почему, но даже октябрьский ветер дул иначе, и лёгкие это отчётливо ощущали. В непривычной тишине слышалось чужое сбивчивое дыхание. Матвей засовывает покрасневшие пальцы в карманы пальто, и перекачивается с пятки на носок, пытаясь зацепить взглядом всё, что угодно, кроме лица Вани. Он не знает, зачем вызвался провожать его в четыре часа утра, потому что даже говорить в этот момент не особо то и хотелось. Просто… а что ему сказать? Что он рыдал всю ночь в подушку, осознавая, какая хрень происходит прямо на его глазах? Или то, что он пытался придумать тысячу причин для того, чтобы Ваня отказался от поездки, оставшись в Москве? Нет. Они всегда разговаривали о всякой хрени, никогда не придавая значения пустой болтовне, но почему-то именно сейчас в мозг предательски не лезло ничего, кроме болезненного осознания, что всё быстро и стремительно рушится. И грустные глаза Вани напротив — тому подтверждение. Потому что — блин, это ведь его херова мечта. Он же жил и грезил этим. Он же столько всего сделал, чтобы хоть на немного приблизиться к ней. Вот тебе итог — паспорт в рюкзаке с билетом в один конец и контракт с модельным агентством. Но почему-то это не радовало так сильно, как час назад. Вчера. Два месяца назад. Не радовало так сильно, потому что глаза Матвея старательно избегали его взгляда и губы поджимались всё крепче с каждой секундой, образуя кривую линию. И Матвей стоит так, будто его совсем здесь нет. И даже свет фонаря, аккуратно спадающий на его лицо, лишь подчёркивает его отсутствие. И то, что Москва сегодня кажется по-особенному родной — совсем не радует. Снег всё так же кружит в воздухе, ложась на растрёпанные волосы Зиновьева. Небо, кажется, темнеет ещё больше, и только проезжающие мимо машины освещают улицу светом фар. — Матвей, прикинь, я еду в Италию через два месяца! — Серьёзно? Это же круто, поздравляю, Вань! А на самом деле, это было ударом под дых. Для Матвея, для Вани, для всего грёбанного мира. Это, блин, это было странно. Потому что Ваня всегда шёл к этому, медленно и скрупулёзно, но с желанием и надеждой. Потому что Матвей всегда поддерживал его и говорил, чтобы Ваня стремился только к лучшему. А сейчас они просто стоят друг напротив друга, позволяя октябрьскому снегу вторгаться в пространство между ними. И тишина, что обволакивала каждый сантиметр вокруг них, вдруг стала неприятно давить на голову, вынуждая Сенина лишь считать в голове секунды и злиться на проклятое такси, что ехало очень медленно. Сжать пальцами ручку чемодана ещё сильнее, словно напоминая себе, что скоро он будет в самолёте, а потом… Неизвестное будущее. Уезжает на год. А может и больше. И никто не знает, что будет дальше. И, блин, почему-то стало так обидно от того, что всё, к чему он стремился — сейчас не имеет важности. Как будто билет в рюкзаке был всего лишь обязательством, а контракт — глупой бумажкой. Ему просто хотелось слушать собственное сердце, которое словно замерло, потому что по коже прошёлся лёгкий озноб. Матвей поднял глаза и посмотрел на Ваню. «Не думай об этом. Поезжай. Пожалуйста». Зиновьев смотрит на растерянное лицо Вани, и поднимает брови. Он не должен так выглядеть. Он не должен сомневаться, и впускать в голову эти глупые мысли. Он не должен ставить под сомнение своё будущее. Он же Ваня. Ваня Сенин, — лучший друг Матвея, который любит дурацкие шутки, странную одежду и красивые фотографии. Ваня, который всегда смеётся и улыбается, а потом звонит Матвею и ревёт ему в трубку. Ваня, который не понимает, чем отличается дактиль от анапеста (и это умиляло Матвея), но знает, что у Алекси Любомирски снимаются лучшие модели. И не имеет значения, что когда-то Ваня первый потянулся к Матвею и поцеловал его. Не важно, что Матвей ответил на поцелуй, совершенно забив на все предрассудки и предостережения. Плевать на то, что засыпая, Ваня думал о Матвее и первым, о чём вспоминал Зиновьев каждое утро — был Сенин. Всё это не имело никакого значения ровно до этого момента. А сейчас почему-то это всё стало слишком важным. Настолько, что глаза Вани застыли на глазах Матвея, и пальцы разжали чемодан. И в эту секунду связь с миром потерялась, оставляя тусклые блики фар за спиной. А над головой всё также падает снег. И надо же было ему пойти именно сегодня — в середине октября. Как будто назло. Словно всё это имеет какой-то глупый тайный смысл, подковыривая сознание Вани насмешливой надеждой на что-то странное и непонятное. И снег этот… кому он вообще сдался? Ему просто надо сделать это, пока не приедет такси. Потому что потом, наверное, будет поздно. И мысли сейчас вихрем унесутся из головы, перестав тормошить его голову всякий раз, когда он видит его. Матвея Зиновьева. У которого от холода нос покраснел, и на ресницах красуются белые снежинки. На Матвее пальто и оно совсем не спасает от холода. А Ваня только делает шаг вперёд, и руки сами по себе сжимают плечи Зиновьева, заставляя младшего моментально обхватить спину Сенина в ответ. Заставляя слышать в ушах, как колошматит собственное сердце. И объятие это — горячее, резкое, почти что грубое. Наполненное немым криком и прощанием друг с другом, которое бьёт по щеке, заставляя её краснеть. Руки только крепче сжимают, ощущая под пальцами напряжённые плечи, а в голову приходит осознание, что это было просто необходимо. И в объятии этом было что-то жизненно важное, как будто без него Ваня просто перестал бы существовать. Тепло разливалось по коже Зиновьева, и это было не из-за пальто. Зрачки застыли где-то посреди улицы, и ничего вокруг уже не имело значения. Ни прохожие, ни машины, ни такси, что стояло позади Вани и ожидало уже больше минуты. А потом — Сенин отстранился. Резко. Мигом. Схватил чемодан, и закинул его в багажник такси. И остановился перед дверью, замечая в отражении стекла собственное лицо. А на нём читалось: передумай. И сзади всё так же стоял Матвей. В лицо Вани бьёт снег, и что-то лупит его изнутри, вынуждая засунуть руки в карманы и стоять перед дверью, смотря в отражение. Зиновьев смотрит на спину Вани, и глаза его непонимающе сузились. Он вздыхает. Глубоко и сильно, отчего гортань прорезал леденящий воздух, остужая лёгкие. Сенин сглатывает застрявший в горле ком и тянет руку к двери, чувствуя, что снег стал идти сильнее, и сейчас на голову обрушится метель. А небо всё такое же чёрное. Он знает, что поступает так, как должен, потому что это его херова мечта. То, к чему он стремился всю жизнь и то, что находится на расстоянии вытянутой руки — дверью такси. Он знает, что он не имеет права отказываться от всего, что прямо сейчас стоит на кону. И только глаза Матвея в отражении стекла заставляют сердце выбивать форшок, разъярённо пуская по коже обжигающий пар. Он всё делает так, как надо. Это точно. Но челюсть сжимается крепче, и в глотке образуется новый ком — ещё больше и ещё шире. И он сдавливает дыхание, что даже леденящий московский ветер бессилен. Волной проносит по нему сомнение и убеждения дают огромный и беспросветный сбой. Сенин только чувствует, как на лицо спадает октябрьский снег — острый и режущий. И в отражении тусклый фонарь освещает замутненное лицо Матвея. Пальцы сжимают ручку двери, оставляя на ладонях снежинки. Ему хватило пару секунд, чтобы сесть в автомобиль, и громко захлопнуть дверь. Увидеть в окне стоящего напротив Зиновьева. И уехать. А Москва до сих пор кажется слишком родной. И снег всё так же кружит в воздухе, ложась на растрёпанные волосы Матвея.