the key to happiness

      Если бы ты не появился в моей жизни,       я бы, возможно, перестал дышать.              Хосок никогда не жил счастливо.       Именно счастливо в общем смысле, как принято. Он вместе с больной матерью переехал в маленький городок, где они поселились в однушке на четвёртом этаже. Комнаты у Хосока не было, только кровать и стол в углу основной комнаты, но этого хватало. Гостей не приходило, друзей не было, мама, вопреки своему состоянию, работала на трех работах, чтобы обеспечить любимому сыну приличную жизнь и образование.       Возможно, это и стало причиной её скоропостижной кончины; Хосоку тогда было 19. Казалось, пришёл конец. Он остался один в несчастной квартире с грустью на душе и большой дырой где-то там внутри. Вероятно, он даже чувствовал себя немного лишним человеком в этом мире до того момента, пока не нашёл такого же лишнего, как ему казалось, Юнги.       Они быстро сдружились, проводя время вместе. А потом у Чона появилась работа в нескольких кварталах у дома, и захудалая жизнь его как-то начала налаживаться. Чона устраивала эта работа в непопулярном круглосуточном магазине: на жизнь хватало и на том спасибо. Этого было достаточно, чтобы существовать. Работал Хосок в большей степени в ночные смены, это было чем-то обычным, даже не расстраивало, не напрягало. Возможно, потому что режима никогда не было, он жил для себя, ради себя, ради своего существования. Он считал, что его жизнь давно переключилась на ночной режим, против этого никто не выступал кроме друга – Юнги. Тот работал в тату-салоне и в большей мере был занят днем, хотя Хосок всегда видел в нем задатки ночного жителя.       Не сказать, что Хосок был глупым или что-то вроде того, просто его жизнь, как считал сам Чон, улетела в тартарары давно, после школы, а потом просто как-то не сложилась, и он стал плыть по течению. Сейчас же в свои 22 Хосок имеет тягу к курению, кстати, благодаря другу, и татуировку на правой лопатке – какой-то узор – Чон на самом деле не сразу понял что изображено и зачем, но Юнги убедил, что так задумано (возможно, Хосок иногда жалеет, что по доброте душевной позволил лучшему другу отработать навыки на нем). Кроме того тату, по словам Мин Юнги, с которым он дружил уже четыре года, имеет определённое значение.       Жизнь Чона – грустна, скучна и однообразна, поэтому он опять, как и всегда в ночную, накидывает лёгкую куртку и выходит на ступеньки покурить. Хосок достаёт сигарету из пачки и медленно выходит из магазина, чиркает зажигалкой и затягивается. На улице сыро после небольшого дождя, холодный ветер забирается под одежду и Хос переваливается с ноги на ногу, пытаясь не промерзнуть и не простыть, потому что никто не отработает смены за него. Он не докуривает сигарету, тушит её об парапет, хватается за ручку двери и собирается уходить, только всхлип где-то сбоку заставляет обернуться. Учитывая обыденность серых будней, это все вызывает интерес, поэтому Хосок, щурясь и пытаясь что-то увидеть в темноте, осторожно спускается с лестницы на источник шума.       – Эй, что случилось? Ты в порядке? – Хосок присаживается на корточки напротив паренька и касается плеча, которое оказывается мокрым.       В целом Чону всегда хватало ночных неприятностей, но рыдыющий ребёнок – это слишком. Парень сидит напротив, вытирает и без того мокрыми рукавами мокрые щеки и обнимает рюкзак. Что случилось – не отвечает, только бормочет что-то под нос и крепче сжимает сумку. Хосок тогда заботливо, как и подобает старшему, заводить мальчишку в магазин, делает чай и предлагает свою кофту, потому что не май месяц.       – Чонгук значит. Не видел тебя тут раньше, – подводит итог Чон, когда парень все же решает поговорить с ним.       – Я вообще погостить приехал, – парень растерян; он кусает губы, всхлипывает, смотря на свою мокрую обувь, и поднимает взгляд на собеседника, – но заблудился. А телефон разрядился и я даже позвонить никому не могу..       – Тебе лет то сколько?       – Семнадцать, – отвечает Чонгук, когда они вместе идут по направлению к дому младшего. Хосок удивляется, потому что парень рядом с ним выглядит даже моложе, – ну, только исполнилось, можно сказать.       – Не теряйся больше, ладно? – напоследок кидает Хос, доведя Чонгука до дома.       – Постараюсь, – Чонгук разворачивается, чтобы уйти, а потом, опомнившись, быстро и неловко протягивает руку, хватаясь за плечо старшего. – Постой.. Мне неловко, потому что я так и не узнал твоего имени.       Младший, кажется, краснеет немного и Хосоку кажется это очаровательным, но он отмахивается от каких-то мыслей.       – Чон Хосок.       – Ага, Хосок, – кивает Чонгук.       – Хён.       – Ага, хён, – снова кивает младший.       – Ну, я пойду?       – Ах, да, конечно, да, пока, Хосок-хён, – Чонгук наконец убирает руку и улыбается, убегая в дом, где его встречают возгласы людей, которые, вероятно, очень волновались.       Хосок такого, конечно, не видел.       К сожалению.       А потом Хосок привыкает.       Отвратительно привыкает, когда мелкий к нему постоянно приходит на работу, выжидает, по ночам прибегает. И Чон старший сначала сторонится, в коконе сидит, а потом впускает мелкого в свой мир. Они впервые вместе выбираются гулять, Хосок, как заботливый хён, отдаёт свою пайту замерзшему Чонгуку, которую, кстати, Чонгук не отдаёт, уверяя, что у него таких удобных кофт нет.       Хосок впускает Чонгука в свою старую однушку и второму явно она приходится по душе, в отличие от старшего. Чонгук переносит некоторые вещи в квартиру к старшему, потому что часто остаётся на «ночевку», а ещё Чонгук готовит вкусно и теперь у Хосока всегда полный холодильник. Это, возможно, тоже плюс, – думает он.       Чонгук ещё не закончил школу, но у него уже большие планы на будущие. Конечно, он ещё никому их не говорил, но ему очень хочется учиться в одном из крупнейших университетов Америки. И он старается, действительно старается. А сейчас у Чонгука каникулы и он уезжает из Сеула в маленький городок к своей бабушке. А потом все крутится очень быстро и Чон младший, сам того не замечая, находит себе друга. Просто Чонгук всегда был очень общительным.       Чонгук сначала робко просит прощения за то, что доставляет неудобство, а спустя месяц сам заходит в квартиру Хосока с полным пакетом еды и ругается на грязную посуду, на разбросанные вещи. А Хосок устало закатывает глаза и нападает на младшего, щекоча. А Чонгук снова смеётся до слез в глазах, и, кажется, квартира становится на самом деле живой.       Хосок привыкает. Ему даже страшно становится от того, что Чонгук даже гирлянду над кроватью повесил, потому что так захотел. А Чон старший даже и не против, просто позволяет все «мелкому»; настолько все, что даже в сердце поселиться позволяет, особенно когда Чонгук третий месяц рядом со своим хеном сидит и никуда-никуда не уходит. Хосок даже иногда беспокоится, спрашивает, не нужно ли ему домой вернуться, а тот даже обижается. Чонгук опять мокнет под дождём, прижимая к себе сумку, и боится зайти к Хосоку. Только вот второй сам Чонгука замечает, в магазин заводит и ругает, потому что Чон младший уже носом шмыгает, видимо, заболевает.       – Ну, и почему ты там стоял и мокнул?       Чонгук сидит и молчит, а старший кажется слишком настойчивым: он облокачивается о прилавок, подпирает ладонью щеку и ждёт, нет – требует объяснений, но неуверенное «тяф» из рюкзака Чонгука выбивает из колеи и заставляет глаза округлиться. Только потом Чонгук объясняет, что щенка нашёл, а дома бабушка сказала, что не примет его, поэтому он и сбежал. Бежать, конечно, было некуда (только к Хосоку, конечно), но Чонгук все равно боялся. А потом под дождь попал.       – Пожалуйста, можно она останется у тебя? – Хосок хмурится.       – Зачем мне сдался твой щенок?       – Ну пожалуйста, хён. Я не могу оставить её у себя.       – Чонгук, послуш-       – Пожалуйста, хён.. Парень ласково поглаживает щенка за ушком и улыбается краешками губ; исподлобья смотрит на Хосока и выжидает, надеется.       – Это ведь самоед, – Чон старший вымученно вздыхает. – Она займёт всю мою однушку, когда вырастет, ты знаешь это?       Чонгук без остановки кивает и обещает, что будет тоже за ней смотреть. Однако на самом деле ничто не вечно, но Хосок соглашается; с головой ныряет. А потом жизнь приобретает новые оттенки, которые раньше Хосок никогда не ощущал, не видел, не чувствовал. Они с Чонгуком и их маленьким другом – Собакой – гуляют по вечерам перед работой и общаются на разные темы.       – Серьёзно? Ты называешь её Собакой? – Чонгук хохочет и, не выдержав, облокачивается ладошками о плечи Хосока.       – Вообще-то это твоя С о б а к а, почему я должен давать ей имя? Я согласился подержать её у себя, пока ты не решишь свои проблемы. Надеюсь, ты ещё помнишь об этом, – Хосок шагает вперёд, перекладывая ручку от поводка с одной руки в другую. – Господи, хватит крутиться! – Чонгук смеётся. – Ты вся в своего хозяина, – закатывает глаза Чон старший.       Чонгук присаживается на корточки и улыбается широко. Бьёт ладонью по коленкам, заставляя песика подбежать ближе, и шепчет:       – Хоя, перестань, будь послушной девочкой, тебе ещё жить с хеном.       – Хоя?       – Хоя, – подмигивает Чонгук и убегает вперёд, заставляя собаку рвануть за ним.       Хоя становится полноценным жителем однушки на четвёртом этаже, как и Чонгук, который сразу же переводится на домашнее обучение.       И как же преображается их жизнь! Хосок возвращается домой и чувствует запах свежей выпечки и лай Хои. Возможно, он бы все на свете отдал, чтобы это никогда не заканчивалось. В тот же вечер они с Чонгуком пьют чай из ромашки и кушают яблочный пирог под лай Хои, разговаривая о разном. А ночью Чон младший осторожно опускает руку с кровати и пальчиками проводит по ладони Хосока, который сопит на полу. Только Хосок не спит, а лишь губы поджимает и старается не спугнуть.       Какое-то тёплое чувство привязанности растекается по телу и Хосок на автомате хватает Чонгука за руку, который, переваливаясь, шагает по бордюру. А Чонгук в свою очередь крепко держится за ладонь Хосока, раскачивая их руки в разные стороны. Он впервые увлеченно рассказывает о своих планах на будущее, и Хосок замечает, какие они разные в этом плане. Нет, он безумно рад, что Гуки имеет мечту, однако.. Это не сулит ничего хорошего.       Гулять втроём вместе с Хоей по вечерам стало небольшой традицией, заставляя Хосока уж точно чувствовать себя не одиноким. Не то чтобы он когда-то сильно страдал насчёт этого, но теперь его однушка на четвёртом этаже вся в вещах Чонгука и Хои. Хосок совсем не против.       Хоя растёт так же быстро, как и привязанность Хосока к Чонгуку. Чонгук осторожно пальчиком тычет в плечо, когда Хосок начинает засыпать на рабочем месте (неожиданная смена ночного режима на дневной) и смеётся так громко, что Чон старший голову на руки кладет и смотрит, смотрит. Хосок тогда прогоняет Чонгука и говорит идти Хою кормить. Чон младший бубнит что-то под нос но все-таки уходит. А вечером Хосок пледом накрывает Чонгука, который на кровати его разлегся вместе с Хоей и домой уходить не желает. Накрывает, рядом садится и снова смотрит. Смотрит и думает. Думает и засыпает, а ночью от вопля Гуки встаёт и утешает его сразу, потому что младший плачет от страшного сна, а потом робко просит лечь с ним.       Хоя растёт, растёт вместе с Чонгуком. Хосок сидит на лавочке, отмахивается от жаркого солнца, а Чонгук с Хоей катаются по траве. И, возможно, Хосок думает, что нашёл отдушину и теперь сможет глубоко вдохнуть свежего воздуха. Однако уже повзрослевший Чонгук приходит с виноватым лицом, долго гладит Хою по гладкой пушистой шерсти, что-то шепчет, а потом смотрит на Хосока долго.       – Хён, я уезжаю учиться.. Меня приняли, хён, – надрывается, – в другую страну, – и ломается.       И Хосок понимает, что парень идёт к мечте и у него на пути открываются новые горизонты.. Но отчего-то становится как-то больно, но он все равно улыбается и кивает.       – Всё хорошо, Гуки, все хорошо.       – Поехали со мной, хен, поехали..       Хосок отрицательно кивает головой, потому что понимает, что не сможет, понимает, что это сложно. А Чонгук почти срывается, пытаясь сдержать внутреннюю истерику. Он обнимает крепко, на шее виснит и сжимает так, что, кажется, слышен хруст костей, и шепчет, шепчет на ушко, что обязательно вернётся.       Чонгук уезжает так же быстро, как и появляется в его жизни. Хосок возвращается к привычному ритму жизни и снова набирает ночные смены по-привычке, а иногда тащит еще маленькую Хою с собой на работу. Та в свою очередь веселится и переворачивает коробки, за что потом получает Хосок.       Хосоку трудно; невероятно сложно и он очень устает, ведь за собакой требуется особый уход. Нет, конечно, он всегда знал, что потребуется приложить некоторых усилий, но он задумывается сдаться. А когда Хосок в очередной раз жалуется Юнги на то, что Хоя будит его не свет, ни заря, и он не понимает иногда, чего она хочет, Юнги предлагает отдать собаку кому-то другому, кто сможет заботиться о ней лучше.       – Я не могу. Это не моя собака, Юнги.       – Тем более, тогда что останавливает тебя?       И Хосок на минуту подвисает и опускает взгляд на полупустой бокал, крутит его в руках и горько улыбается, кажется, зная, что не даёт ему опустить руки..       – Хоя, Хоя, милая, иди ко мне, – Чонгук, сидя на полу, хлопает ладошками по коленям и щенок бежит к нему навстречу и, кажется, задние лапы бегут быстрее, оттого она заваливается на бок, тяфкает пискляво и снова продолжает бежать, – какая молодец, моя милая Хоя, – Чонгук берет мордочку в ладоши и легко чмокает щенка в нос, заставляя Хосока выронить телефон.       – Серьёзно? Чонгук?       – Бу-Бу-хен, ты тоже хочешь поцелуйчик? – Чонгук так заливисто смеётся и чешет Хою за ушком.       – Ооох, обойдусь, обойдусь, Гуки.       ..Возможно, неопределенность? Недосказанность? Хосок действительно никогда не говорил с Чонгуком прямо. А потом, когда это нужно было, он.. Промолчал? Промолчал и отпустил, потому что так было легче. Просто, Хосок не любил что-то усложнять.       – Уже завтра? – Хосок пододвигает кружку с кофе к Чонгуку, который с грустью смотрит на Хою. Чон младший кивает.       – Мне проводить тебя?       – Не стоит, – Чонгук берётся за кружку обеими руками. Поднимает глаза на Хосока, который в свою очередь отводит взгляд на жидкость в кружке. Чон младший вздыхает. – Я знаю, что ты будешь после ночной..       – Я приду.       – Хорошо.       Или надежда? Надежда на то, что все снова будет как раньше. Только Хосок уже большой мальчик и, возможно, ему пора перестать верить в глупые сказки, которые придумывает ему мозг..       – Ты и Хою привёл! Милота, – тянет Чонгук и улыбается через силу, словно вот-вот заплачет.       Хосок это видит и медленно подходит ближе, позволяя Чонгуку упасть головой на его плечо и тихо всхлипнуть. Он свободной рукой гладит по волосам и младший буквально завывает, хватаясь ладонью за футболку Хосока.       – Я вернусь, – еле слышно, – обязательно вернусь, – Чонгук почти шепчет.       – Конечно, ведь Хоя будет тебя ждать.       – А ты? А ты, хён? Ты будешь меня ждать?       – Конечно, Гуки. Конечно.       – Тогда я постараюсь приехать как можно скорее, – и младший, кажется, улыбается. – Потому что ты мне нравишься, хён, – он шепчет, еле шевелит губами, но Хосок слышит и его рука, лежавшая на голове Чонгука, замирает, когда Чон младший легко касается губами шеи. А потом срывается с места. Вот так вот, боясь быть отвергнутым скорее всего, он просто глупый, так думает Хосок.       Глупый маленький мальчик, подтверждает Хосок. «А я ещё глупее», – завершает вслух.       – Эй, Хос? Перебрал что-ли? – интересуется Юнги у друга, осторожно толкая того в плечо.       – Нет, все хорошо. Я, наверное, домой уже.       – Ребята обещали подойти. Не дождешься?       – Не сегодня, у меня была ночная. Взял пару выходных, хочу выспаться.       Хосок не может уснуть. Он берет ещё неделю выходных за свой счёт, хотя это не то, что будет сейчас полезно его бюджету. К ночи он просыпается и идёт за снотворным, покупает консерву для Хои и бутылку виски. Внутренний взрослый негодует, но Чон показывает ему средний палец и закуривает по дороге. После этого два дня Хосок спит почти беспробудно, заставляя Хою нервно скулить и пытаться позвать непутевого хозяина на прогулку. Только сам Чон встаёт только к вечеру, кормит Хою и даёт выйти ей на балкон.       – Да, я отвратительный хозяин, Хоя. Не смотри так на меня, я не хочу никуда идти, – Хосок смотрит на собаку и со вздохом откладывает сигареты. – Когда Чонгук узнает, что я плохо за тобой следил, я огребу.       Чонгук.       Чонгук. Чонгук.       Хосок, возможно, начинает мотивировать себя только этим именем и даже не замечает, как становится зависим. Скорее всего, его длительное одиночество превратилось во что-то страшное, что съело его сразу, как только появился Чонгук.       Хосок пытается жить более менее нормально аж до весны следующего года. Он возвращается с собакой очень раздраженным, потому что Хоя, которая уже успела достаточно вырасти и занять его полквартиры, решила поваляться в луже и теперь её белая шерсть была коричневой. В ванной Хоя весело брыкается, а потом стряхивает воду с шерсти прямо на старшего, отчего второй почему-то злиться и говорит уходить в свой угол. Собака понимает и уходит, грустно обернувшись. Хосок облокачивается трясущимися руками о ванну и почему-то вспоминает о том, как они с Чонгуком мыли маленькую Хою первый раз. Она так плескалась, что Хосок несколько раз высказал Чону младшему все, что он думает о белой окраске у животных; да и вообще о мытье животных в принципе. В тот вечер они мыли не только Хою, но и всю ванную комнату Хосока, и прихожую, и всё, куда успели наступить лапки Хои. Возможно, старший начал думать о том, что тогда он был совсем не раздражен.       – Ты слишком много бубнишь, хён. Хватит ныть, ты же не старичок, – Чонгук хватает Хосока за щечку и тискает. – Ну же, улыбнись.       Хосок улыбается и спускает воду в ванне, поправляя падающие отросшие на глаза волосы. А потом берет тряпку, чтобы смыть все следы в прихожей и продолжает уборку.       Второй серьезный срыв Хосока приходится на конец недели после двух ночных. Он разбивает бутылку спиртного, сметая ее рукой на пол, из-за чего собака пугается и забивается в угол. Чон кричит из-за перевернутых вещей в комнате; кричит до охрипшего голоса, сжимает кулаки до побелевших костяшек, заставляя Хою уйти в самый угол дальней комнаты. Хотя он кричит скорее не из-за вины Хои, а из-за обиды на самого себя и бессилия что-либо менять. Хосок сгребает осколки в сторону, кидает полотенце на пол и трясущимися руками достает сигарету, закрываясь на холодном балконе, где сидит около часа в своих мыслях, сминая пальцами потухший окурок. Он зарывается длинными пальцами в волосы и судорожно вздыхает, не понимая куда себя загнал. Чон чувствует дрожь в теле и не совсем различает – это от холода или от пустоты внутри?       Позже он медленно заходит обратно в дом, осматривается и достает несколько хорошо спрятанных старых писем. Вероятно, это то, что отличало Чонгука от остальных – письма без обратного адреса. Самое первое письмо (их было два) пришло почти сразу после отъезда, и Хосок заметил, что младший не только говорит, но и пишет много; казалось, что он читает книгу, которая напрямую обращается к нему, называет по имени и наставляет. Хосок долго смеялся после прочтения и думал, почему этот глупый мальчик всегда выбирает самые нелегкие пути связаться с ним.       Второе письмо пришло через месяца три, если не больше, и кажется, Хосок тогда заметно оживился и даже прочитал его вслух для Хои. Возможно, это все, что нужно было ему в тот момент? Немного внимания и даже заботы? Поэтому он впервые чего-то так долго ждал. Однако все начало давать трещину и Хосок действительно не понимал почему. Но ожидание чего-то продолжалось.       – Хосок, сегодня снова ничего.       – Уверена? Посмотри внимательнее.       – Уверена. Это все, что есть. Как видишь, твоего имени здесь нет.       – Ох, ладно, извини, что снова беспокою тебя.       – Что-то важное?       – Не бери в голову, нуна. До встречи.       – Не переживай, Хоя, твой папочка Чонгук, – Хосок присаживается на корточки перед собакой и неловко усмехается, зарываясь ладонью в мягкую шерсть, – просто немного занят.       Он ждет еще месяц. Два. А когда пятый подходит к концу он заваливается работой, становится раздражительным и отдаляется от лучшего друга, предпочитая оставаться в тени. А когда снова становится плохо, он снова сминает в руках блокнотные листки, исписанные почерком Чонгука; на душе становится слишком паршиво. Хосок бьет кулаком по столу и издает истошный крик. Собаку он не слышит, только делает самую глупую вещи в своей жизни: в бреду идет в ванну, достает таблетки из шкафчика и собирается уснуть.       В себя он приходит только когда отпихивает прыгающую и скулящую Хою. Собака падает на пол и слегка скользит, смотря испуганными глазами; Хосок роняет баночку из рук и падает на колени перед Хоей, плачет, просит прощения, обеими ладонями зарывается в шерсть за ушами и носом касается переносицы, не может себя остановить и снова извиняется, чувствуя себя самым паршивым дерьмом на свете просто потому, что запутался во всем.       На следующую неделю Хосок снова берет отгулы, что снова оставляет его без денег, но начинать «новую» жизнь нужно, поэтому он решает не откладывать. Вместе с Хоей он выносит весь мусор из дома, моет полы, протирает пыль, а к вечеру сваливается на диван с урчащим животом. Чон впервые становится у плиты с кулинарной книгой, появившейся в его доме случайно, вероятно, по вине Чонгука, и пытается приготовить первый в жизни кулинарный шедевр. Конечно, в итоге он получает разваренную лапшу с пересоленным мясом, однако, голодные они с Хоей съедают почти все, а потом валятся спать.       А потом все идет так, как и д о л ж н о быть. Хосок снова заваливается делами: работой, уборкой, собакой. Он почти не думает и недосыпает, но все не кажется слишком уж невыносимым, возможно, потому что у него есть Хоя. Чон боится представить, что было бы, если бы ее не было с ним – маленькое напоминание о маленьком Чонгуке. Возможно, он бы точно утопил себя в чем-то; в мыслях; в себе?       Хосок снова включается в компанию с Юнги, чему второй несказанно рад. И примерно так проходит полгода, когда Чон старший пытается дальше плыть по течению так, как может. И, наверное, он бы и дальше пытался, пока нуна с почтового отделения не окликнула его вечером, когда он заходил в подъезд.       Хосок стоит на все том же трухлявом балконе своей однушки на четвёртом этаже и затягивается едким дымом; потом пальцами сбивает с сигареты пепел, который легко летит в пепельницу, и снова отправляет её в рот, затягивается но не докуривает до конца, тушит окурок и стоит ещё немного, ощущая лёгкую прохладу. Люди по-видимому бегут на работу, а солнце ещё только-только начинает вставать.       Чон снова не может заснуть ни днем, ни ночью, он только думает.       – Прости, Хосок, я не знаю как так получилось, но.. В общем, это письмо пришло давно, потерялось где-то в хранилище, сказали... Я ума не приложу, как так могло случиться.       Хосок был слишком ошарашен тогда, но конверт взял, где так аккуратно чонгуковским почерком было написано «Чон Хосоку». Возможно, уже тогда он почувствовал какой-то страх, а может быть, наоборот, это было чувство, что в двери его одинокого дома когда-то постучит тот, кого он действительно ждёт, ждал и, кажется, все еще будет ждать. Потому что Чонгук снова повторяется, пишет, что безумно скучает по своему хену и, конечно, Хои.       И Чон так и не дочитывает это тяжелое для него письмо, складывает аккуратно листок и убирает в дальний ящик стола. Не время. Не сейчас. Хосок снова тянется рукой к карману, чувствует, как под руку ложится морда собаки, и сразу расплывается в усталой, но искренней улыбке.       – Хоя, милая, – сразу присаживается на корточки Хосок, поглаживая гладкую шерсть. – Ты хочешь кушать? – собака виляет хвостом. – У нас осталось еще немного консерв для тебя.. Ах, Хоя, ты такая же очаровательная как и твой хозяин.       Хосок грустно смеётся, вздыхает и встаёт, оперевшись одной рукой о колено. Он собирается отправиться в ближайший магазин и снова закупить еды, но только зависает на балконе, вслушиваясь в звуки. Соседи что-то ремонтируют, и шум мешает отчетливо услышать пение маленьких птиц за окном.       – Да неужели, – раздается глухое где-то за спиной, почти под боком, - хен?       Хосок пугается, а собака начинает лаять: «Опять не закрыл дверь после ночной». Он не двигается, пока что-то колотится в его груди, мешая вздохнуть. Он смотрит в одну точку перед собой, минуту переваривает и как-то неуверенно улыбается, когда осознание бьет его по лицу, точно так же как и чужой-родной голос. Он поворачивается и смотрит на парня перед собой. Чонгук, несомненно, очень возмужал за все это время. Хосоку неловко становится, и он нервно зачесывает волосы назад всей пятерней.       – Неужели.. – тихий смешок; Хосок пытается различить, кто стоит перед ним, словно мираж, и парень напротив слегка краснеет, заставляя старшего впасть в ступор, – Ч- Чонгук?       – А ты так и не поменял замок, ведь у меня были ключи, – неловко начинает младший издалека. – Черт, я просто хотел вернуться.       Они долго смотрят друг другу в глаза, молчат, не в силах что-либо сделать с собой, со своими эмоциями. Хоя нежится у ног младшего, пока тот с восторгом и любовью осматривает все вокруг.       – Так значит нравлюсь? – повисает эхом на кухне, и Хосок, как маленькая девочка начинает нервничать.       Только потом, нежась на кровати в объятиях Чонгука, Хосок вспомнит, что когда-то, несколько лет назад, дал Чонгуку ключи от квартиры, которые тот так и не вернул. Не вернул и оставил себе так же, как и украденное в один дождливый летний вечер сердце.       Если мы вместе сейчас,       позволь мне держать твою руку,       иначе я упаду.