fall on me

— Ви-и-ин, — тянет Тим, комкая его футболку. Вин не обращает внимания. Вин наконец-то дорвался. Вин целует его, как в последний раз, упивается ощущением чужой кожи под ладонями, такой теплой. У Вина сносит крышу, и он не останавливается, опускаясь цепочкой поцелуев от покрасневшего уха по горлу и к ключицам, а там дальше к такой гладкой груди, где заполошно бьется чужое сердце. — Ну Вин, остановись, — все еще тянет Тим, слабо пытаясь оттолкнуть старшего, но куда там ему, ведь Вин дорвался, дождался, дотянулся до Тима, которого никак не удавалось поймать, так талантливо он все время уворачивался, словно лисенок, юркий, прыткий, вот он здесь, дышит в шею, частит: «Быстрее, быстрее, быстрее», а вот он уже пару дней спустя шарахается от него, и почти что с вызовом лезет к Парму, словно кричит вот, смотри, я нашел лучше, я нашел того, кто нужен. Вин не останавливается. Вин глушит чужие протесты сначала губами, пока руки лихорадочно стягивают шорты до колен, а потом одной ладонью, пока вторая ползет все ниже, вдоль ходуном ходящей груди к пупку и вниз. Вин не останавливается. Хотя Тим почти что умоляет его.

***

— Тим? — голос Парма раздается словно из ниоткуда, и Тим, погруженный в свои мысли, подскакивает от неожиданности. — Что-то случилось? — он пытается звучать непринужденно, словно все в порядке, но Парм не так прост, как может казаться. — Ты мне скажи. Что-то не так? Всю дорогу от водопада ты словно сам не свой, — Парм, храни предки его наивную душу, понижает голос и придвигается ближе к нему на достаточно широкой тропе, ведущей к стоянке их автобуса. Тиму кажется, что он слышит полусдавленное раздраженное сопение позади, и он не уверен, кому именно оно принадлежит. — Все в порядке, — жмет плечами Тим, переступая через корень. Он ведь не слепой, не дама в беде, не милый божий одуванчик Парм. Он может позаботиться сам о себе. — Но я же вижу, — не отступает Парм, хотя, видят боги, Тим очень хочет побыть один и самостоятельно разобраться со всеми мыслями, что не дают ему покоя с прошлой ночи. — Просто Вин… — начинает он и сразу же осекается. Потому что за простым и понятным «Вин» скрывается столько всего, столько эмоций, столько желаний, что Тим не понимает, как с этим справиться. — Просто Вин?.. Что? Что он сделал? — настаивает Парм, наверняка волнуясь, и Тим так его за это любит (не так, как Дин, конечно же, он бы никогда не смог настолько целиком вверить себя в руки другого человека, настолько кому-то довериться). — Он… не остановился, — говорит Тим, сам до конца не понимая, что именно он вкладывает в эти слова и какие эмоции испытывает. Это хорошо, что он не остановился, потому что Тим нихрена не смелый? Это плохо, потому что Тиму нужно время? Хотел ли Тим, чтобы Вин остановился, потому что он боялся? Или потому что не контролировал ситуацию? Потому что ему было больно или неприятно? Или потому что он хотел насолить старшему и повыделываться? У Тима нет ответов на эти вопросы. — Не остановился в смысле… — Парм краснеет, словно маков цвет, самое наивное дитя, — когда он попытался… когда вы… — Когда мы занимались этим самым, я сказал «нет», но он меня не послушал, — почти что грубо говорит Тим, обрывая страдания Парма, так отчаянно пытающегося подобрать слова. — Но ведь… Он должен был… — все еще потерянно шепчет Парм, глядя на него широко распахнутыми глазами. — Должен был, но не остановился, — припечатывает Тим и, неожиданно смутившись, отворачивается, явно показывая, что он не в настроении разговаривать. Парм, кажется, хочет что-то сказать, но сзади них раздается окрик Дина, и он, конечно же, замирает как вкопанный, дожидаясь своего принца на белом коне. Тим фыркает, продолжая упорно идти вперед. Если он краем глаза и замечает белобрысую макушку, что пристраивается неподалеку, то не подает виду.

***

Парм долго пытается понять, что именно ему делать с секретом Тима. Это ведь секрет, да? Парм не должен никому рассказывать о том, что Тим… что его… Парм судорожно дышит через рот и накрывается одеялом с головой, пытаясь спрятаться от всего мира. Какой-то маленькой, эгоистичной частью себя он хочет отмотать время назад и вместо того, чтобы настоять, молча отступить и так ничего и не узнать. Какой же я трус. Он жмурится, пытаясь не думать об этом, а в голове как назло мелькают картинки-воспоминания обо всех тех случаях, когда Тим говорил, что защитит Парма от чего угодно, что он за ним и в огонь, и в воду. А Парм за Тима — под одеяло. Он пытается молчать, честно. Молчать, когда глаза Дина преследуют его буквально на каждом шагу, молчать, когда чужие ладони притягивают к себе за талию, чтобы очень близко и почти невозможно дышать, молчать, когда чужие губы шепчут на ухо: «Что такое, Парм? Расскажи». Неделю спустя Парм ненавидит себя, Вина и даже немного Тима с Дином. Он не может спать, а когда все-таки, измученный учебой и переживаниями, проваливается в сон, там его поджидает Ин, в очередной раз показывая какие-то обрывки из прошлого, и ох, если бы они не были такими горько-сладкими. Дин замечает, что что-то не так. Почти с самого начала, но первое время дает Парму такое необходимое личное пространство, надеясь, что тот сам ему все расскажет. Но с каждым днем это решение тяготит его все больше, и Дин невольно начинает наседать на Парма, выпытывая, что же именно его беспокоит. В день, когда Парм впервые за десять с чем-то лет сжигает завтрак, отвлекаясь на свои мысли, Дин понимает, что хватит. Парм оказывается в окружении практически молниеносно. Чужие руки твердо, но осторожно пригвождают его к одному месту, заставляя упереться поясницей в столешницу. Парм судорожно сглатывает, глядя в рассерженные? разочарованные? обеспокоенные? глаза Дина. Тот, поджав губы, просто смотрит на Парма в ответ. Молча, не обвиняя, не требуя ответов. — Пожалуйста, — говорит Дин. У Парма перехватывает дыхание. Дин не говорит «пожалуйста». Корн не говорил «пожалуйста». Он даже не успевает заметить, как из глаз брызжут слезы, его просто прижимают к крепкой груди и гладят по голове, шепча что-то успокаивающее. И, наверное, Парм плохой друг. Самый отвратительный на всем свете. Но он все равно рассказывает, захлебываясь слезами. И если он описывает все излишне эмоционально, пусть ненароком, но искажая слова Тима… Что ж. Этот крест нести ему.

***

Дин никогда не кричит. Он смотрит, долго и пронзительно, поджимает губы, чуть приподнимает брови, склоняет голову набок, и на этом все. Дин повысил на Вина голос лишь однажды, когда тот прервал их разговор с Пармом, но кто же знал, что он так сильно запал ему в душу. Поэтому, когда Дин с криком: «Ты в своем уме?» буквально врывается в раздевалку, Вин только и может, что замереть посреди помещения и растерянно захлопать глазами. Ему кажется, что кулак Дина вот-вот влетит ему в скулу, настолько тот выглядит… взбешенным? Вин быстро перебирает в памяти все события прошедших недель, но не припоминает ничего необычного. Ну, опоздал на пару занятий, потому что Тим за последние неделю-две заходил к нему всего пару раз с таким видом, словно шел на расстрел, а без него Вина, словно по насмешке судьбы, одолела бессонница. Ну, время заплывов ухудшилось немного (впрочем, как и у Тима, что тут такого, ничего необычного). Ну да, он стал нервным, вспыльчивым (еще больше, чем обычно). Но ничего необычного же не произошло. — И что на тебя нашло, эй? — Вин на всякий случай встает за лавочкой, оставив между ними хотя бы какое-то подобие препятствия. — Чем ты думал? — четко, по слогам выговаривает Дин, и у Вина от его тона мурашки по коже бегут. Это разговор явно не про тренировки и занятия, и даже не про скорость заплывов. Внутри все обрастает льдом. — Я все еще не понимаю о чем ты. И был бы очень рад… — Я о Тиме! — повышает голос Дин в третий раз за все их знакомство и во второй раз за пять минут. — И о том, что ты с ним сотворил! — Все еще не понимаю о чем ты, мы с ним практически не видимся, и это по его инициативе, — оправдывается Вин, судорожно пытаясь понять, к чему клонит президент клуба. — Как будто он после этого должен был вести себя, как ни в чем не бывало. Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты сам говорил, что он на грани депрессии, сам говорил, что волнуешься о нем. Как ты после всего этого посмел… как ты смог… — Дин осекается, словно ему не хватает слов. — Да что я, мать вашу, сделал?! — кричит Вин, всплескивая руками. — Изнасиловал Тима. Разве ты не помнишь? — Я что? — Вин смеется громко, пусть и немного нервно. — У тебя хреновые шутки. Может, больше не будешь шутить? Никогда, — последнее слово он практически бросает ему в лицо, чувствуя, как внутри все переворачивается, ломается и осколки льда впиваются в легкие. — Это не шутка, Вин, — Дин приближается на шаг к нему, и на его лице проступает тревога. — И когда же я по-твоему и… надругался над Тимом? — Вин не может заставить себя произнести это слово. — Когда мы ездили в Канчанабу́ри. Ты ведь и сам должен помнить об этом. — Это странно, потому что я помню, что все было по взаимному согласию и к всеобщему удовлетворению, — зло бросает Вин, сверкая глазами. — Тогда почему?.. — Дин осекается, шарит взглядом по раздевалке, словно пытаясь за что-то ухватиться, и, сглотнув, продолжает: — почему Тим рассказал Парму, что ты взял его силой? — Да вы все в своем уме? — Вин задыхается от возмущения, не понимая, почему внутри все скручивает пружиной. — Вин… — Дин без труда перешагивает через лавочку и приближается к нервно дышащему другу. — Скажи мне, пожалуйста. Вспомни ту ночь до мельчайших деталей. И скажи мне. Что мне не о чем волноваться. И Парму тоже. И Тиму. — Да черт возьми, сколько можно… — Вин хочет в очередной раз возразить, закричать, послать Дина куда подальше в конце концов, но замирает на полуслове. В памяти вспыхивает воспоминание-картинка: Тим, уворачивающийся от поцелуя, его запястья, запрокинутые за голову, прижатые к кровати. Сколько не брыкайся — не вырвешься. Вин сосредотачивается, нехотя, даже с опаской, и окунается в воспоминания, перебирая их, пытаясь найти на что бы опереться и доказать Дину, что его парень трепло. Но вспоминается почему-то только дрожащее под ним тело, упрямо сжатые губы, жалобный шепот: «Ну Вин, остановись» и слабые попытки оттолкнуть старшего, но куда там ему, ведь Вин дорвался, дождался, дотянулся до Тима, которого никак не удавалось поймать. Это объясняет… это объясняет все. И то, почему Тим его избегает, и почему приходит к нему дай бог раз в две недели, и почему весь их прогресс словно растворился, рассыпался карточным домиком. Вин отворачивается от Дина и бьет кулаком по металлической дверце. Раз, второй, третий. Кажется, на дверце вмятина. Но ему плевать. Дин что-то говорит, но Вин не слышит его, он словно под водой, не понимая, не осознавая, не зная как… Что ему теперь делать? Что говорить? Как выпрашивать, вымаливать прощение? Стоит ли вообще, если он даже не заметил, что кому-то настолько дорогому, настолько, черт побери, любимому, плохо. А продолжил получать удовольствие, как какое-то животное, и плевать, что обещал Тиму оберегать его от кошмаров, а не становиться их причиной. И плевать, что обещал про себя, в полутемной спальне, пока перебирал черные, влажные после душа волосы на затылке. — Успокойся! — в четвертый раз прикрикивает Дин, хватая его за руки. На жестяной дверце остается вмятина и бурые разводы. — Я не понял тогда, — шепчет Вин, словно полубезумный, — я не понял, он говорил, а я не услышал, не осознал. — Тише, тише, — Дин осторожно отпускает его запястья и перемещает руки на плечи, чуть сжимая их, — если бы ты это сделал в трезвом уме, было бы куда сложнее. — Куда сложнее? Дин… я… — Ты ничего, — припечатывает Дин, не отводя взгляда. — Тебе нужно найти Тима и поговорить с ним. Боишься ты этого или нет. Он может быть в опасности. Можешь сколько угодно бичевать себя потом. Но мы оба знаем, что, если с ним что-то случится, ты никогда себя не простишь. Вин кивает, опустив голову, пряча глаза за выскользнувшими из хвоста прядями. Дин, напоследок еще раз крепко сжав плечи друга, молча выходит из раздевалки. В соседнем корпусе его ждет Парм, которого не хотелось надолго оставлять одного. Даже выговорившись и разделив свою ношу с Дином, он продолжает переживать. Уже выйдя за порог, Дин слышит за спиной сдавленные всхлипы и, тяжело вздохнув, плотнее прикрывает за собой двери. Вряд ли Вин когда-нибудь простит себе, если поймет, что кто-то видел его настолько слабым и разбитым. И как их всех угораздило.

***

Тим возвращается в свою комнату поздно вечером. На улице давно стемнело, а в половине окон уже даже не горит свет. Прилежные студенты улеглись спать, те, кто не очень, не оставляют свет включенным. Замерев у подножия лестницы, Тим хватается за поручень, буквально навалившись на него. Дает о себе знать безмерная усталость. За последнюю неделю ему не удавалось поспать больше трех часов за раз, поэтому приходится дремать в самых разных местах, начиная от задних парт в аудиториях и заканчивая каменными лавочками студенческого кафетерия. Может, стоит зайти к Вину? Мысль скользит на грани сознания, но Тим тут же запирает ее куда подальше. Потому что стыдно. И за то, что он, как ребенок, сначала тянется, а потом, едва получив желаемое, отшатывается, не давая ничего взамен. И за то, что он не держит свои обещания. Не пытается открыться, не пытается выпутаться из кокона собственных страхов и сомнений, а наоборот, только кутается все сильнее. И за то, что, напившись, как распоследний пьяница, он наговорил и наобещал столько всего, и как только Вин не поднял его тогда на смех. Тим замечает, как старший смотрит на него. С беспокойством, хоть и хорошо прикрытым, иногда даже с откровенной тревогой. И с разочарованием. Оно есть там, плещется на дне глаз, готовое вот-вот выплеснуться через край. А Тим больше всего на свете боится услышать, что Вин в нем разочарован. Кто угодно: Парм, Манау, Дин, родители… только не Вин. Оттолкнувшись от перил, Тим поднимается на уже почти родной этаж и, недолго покопошившись у двери, заходит в комнату, решив не включать свет. И тут же чуть не вскрикивает от удивления. На его кровати, скрестив ноги и привалившись спиной к изголовью, сидит Вин. Он все еще одет в форму, его волосы растрепаны, словно он запускал в них руки бесчисленное количество раз. И он не оборачивается на звук открывшейся двери. — Х-хиа? — заикаясь, тянет Тим, замерев у входа в комнату. — Боишься? — отчего-то горько хмыкает Вин, так и не повернув к нему головы, и кивает, словно сам себе в ответ. — Правильно. Бойся. Таких как я. Бойся. — Хиа? — смелее спрашивает Тим, все-таки делая шаг навстречу и подозрительно принюхиваясь. — Почему здесь пахнет рисовым вином? — Мне пришлось выпить, — пожимает плечами Вин, не отводя взгляда от окна, — потому что я не мог найти в себе сил. Прийти к тебе. — Ты не мог…? — Тим ловит себя на том, что только и делает, что задает вопросы, и прикусывает язык. Вместо этого он лихорадочно пытается понять, почему Вин в таком состоянии и как он может ему помочь. Наверное, ему понравится, если я его обниму. Тим вспоминает, как Вин любит закидывать ему на шею руку, притягивая к себе и игнорируя само понятие личного пространства. Недолго думая, Тим скидывает рюкзак на пол и, стянув кеды, взбирается на кровать. Вот только Вин, заметив приближение, шарахается от него, как от чумного на самый край кровати, глядя на него широко распахнутыми, ошарашенными, заплаканными глазами. И это… Тим даже не может найти слов, только хлопает ресницами, глупо приоткрыв рот, не понимая, что происходит. — Как ты? Зачем. Зачем? — бормочет Вин, комкая покрывало, и Тиму становится страшно. «Честность и открытость, честность и открытость, он хотел честности и открытости», — лихорадочно думает Тим. — Мне стало страшно и… — начинает было он, но тут же осекается, когда из глаз Вина начинают катиться крупные слезы. — Хиа? Хиа! — не дожидаясь реакции, Тим рвется вперед и прижимает старшего к себе, одной рукой поглаживая его по спине, а второй зарываясь в и без того растрепанные волосы. Честность и открытость, мать его за ногу. — Как ты можешь, — бормочет Вин, не делая никаких попыток обнять его в ответ, и это, честно говоря, пугает. Потому что Вин всегда, всегда обнимает в ответ. — Как ты можешь ко мне прикасаться. После всего, что произошло. Что я сделал. Что я наделал? Как?! — Но ты ведь, ты ничего не делал, — поначалу растерянно шепчет Тим, а потом куда смелее продолжает: — пожалуйста, расскажи мне, что случилось. Пожалуйста. — Ты ведь и так знаешь, — Вин смеется, глухо и пусто, как не смеялся никогда до этого. — Ты и так знаешь, что обнимаешь сейчас на… насильника. Не знаю, как ты держишь себя в руках, как тебе не противно. Но я пришел просить, умолять тебя. Не делать глупостей. Потому что, если с тобой что-то случится… я не переживу. Я не смогу, Тим, пожалуйста, ты можешь меня ненавидеть, проклинать, я обещаю, я не буду возникать в твоей жизни, только пожалуйста… пожалуйста, живи. Тим не понимает, что происходит. Он сидит, смешно открывая и закрывая рот, слушая и не понимая, что он слышит. Вин его бросает? Они расстаются? Встречались ли они, чтобы расстаться? Тим паникует, чувствуя, как Вина бьет крупная дрожь, но не зная, как отреагировать, что сказать, и что вообще… Стоп. Насильника? Прикрыв глаза и мысленно сосчитав до пяти, Тим отстраняется от старшего и обеими ладонями обхватывает мокрые от слез щеки блондина. Тот упорно отводит взгляд, кусая губы, и выглядит таким сломленным и подавленным, что кажется, что одно неверное движение сломит его, как тростинку. Его. Вина. Того самого Вина, который таким наглым штормом ворвался в его жизнь в тренировочном лагере (кому Тим врет, еще раньше, в университетском дворе, когда они с Пармом и Манау, как какие-то истуканы, замерли с отвисшими челюстями). Вина, который снова и снова появлялся на его, Тима, горизонте, то предлагая куда-то сходить, то молча утягивая целоваться, то распахивая двери своей комнаты без единого вопроса и обнимая так, словно Тим не самое ужасное в мире существо. — Вин, — отбросив всякое приличие, выдыхает Тим, поглаживая опухшие щеки большими пальцами, — Вин, пожалуйста, посмотри на меня. Прошу тебя, Вин, — тот, словно нехотя, слушается, и Тим, вдохновившись маленькой победой, наклоняется вперед, соприкасаясь с ним лбами и носами, жалея, что нельзя его сейчас поцеловать — слова кажутся куда нужнее. Тим не умеет убеждать, вдохновлять и поддерживать. Это работа для Вина. Но какое право Тим имеет на то, чтобы сейчас спасовать? Если он хочет отношений, если он хочет когда-нибудь стать достойным Вина, то он должен ему помочь. Прямо сейчас. — Расскажи мне все. Что бы там ни произошло, я хочу знать все. Я знаю тебя не так уж и долго, но и этих нескольких месяцев мне хватило с лихвой, чтобы понять — ты не такой. Ты не… Насильник. — Что тебе рассказать? — Вин отшатывается от него и зло смеется. — Ты и так все знаешь. Из первых рук! — Я не понимаю, — растерянно шепчет Тим, опуская руки и сгребая покрывало в горсть, сжимая ладони до побелевших костяшек. Хочется, как Парм, накрыться им с головой и спрятаться ото всех, пока все не образуется. Но раньше за него все решал Вин. Кто же решит за него? — Ты, Тим! Я и…изнас…изнасиловал тебя! Доволен? Я сказал это. Я признаю свою вину. — Но… когда ты меня… изнасиловал? — Тим хлопает глазами, непонимающе глядя на Вина, и эта сцена достойна комедийного скетча. Вот только им двоим абсолютно несмешно. — Канчанабу́ри, — обессилено произносит Вин, опуская голову, а затем его словно прорывает: — ты ведь должен помнить. Ты просил меня остановиться, но я тебя не послушал. Потому что так обрадовался, что ты наконец-то мой. А ты ведь выпил. И даже пьяным просил меня остановиться. А будь ты трезвым, то ни за что, ни за что на свете не позволил бы… ты бы боролся. Я воспользовался тобой, хотя обещал защищать. Какое доверие? Как ты можешь мне верить? Прикасаться? Я тебя. А ты не… Тим… так не делают с любимыми людьми, Тим. У него перехватывает дыхание, потому что он даже не надеялся… В самых смелых мечтах Тим не предполагал, что… Он стремительно наклоняется вперед, словно ныряет в воду с головой. Губы Вина соленые, искусанные, и у их смазанного поцелуя отчетливый привкус рисового вина. — Видишь — я тебя тоже не спрашивал, — говорит Тим, глядя в округленные от удивления глаза Вина, — и ты пьяный. Все. Ты тоже официально изнасилован. — Т-Тим, — жалобно тянет Вин, словно не веря в произошедшее и не воспринимая все, что происходит. — Тогда в Канчанабу́ри я испугался не тебя, — твердо говорит Тим, трезво рассудив, что это самое главное. — Я не был до этого в отношениях. Я не знаю, состоим ли мы в отношениях. Я думал о том, что подумают обо мне друзья и окружающие. Очередная победа Вина. Еще один в его списке. Я тогда сболтнул о смелости. Черт за пьяный язык дернул. Но я ведь не смелый. Совсем. Я не был… Я не готов к тому, чтобы все видели, знали о нас. Потому что мы же не Парм и Дин. Они словно созданы друг для друга, словно предназначены друг другу судьбой. Мы с тобой, мы просто мы. Вин явно хочет что-то сказать, но Тим, то ли на адреналине, то ли из желания наконец-то выговориться и облечь свои переживания в слова, зажимает ему рот ладонью, едва сдерживаясь, чтобы не усмехнуться от того, каким ошарашенным выглядит Вин. — Ты не насиловал меня, — твердо произносит Тим. — Не то чтобы я был безмерно рад всем тем отметинам, что ты оставил, но ты не надругался надо мной. Тебе не о чем переживать и нечего стыдиться. Разве что меня — за то, что я такой трус. И все. И все, Вин. Тот смотрит на него так, словно Тим подарил ему второе дыхание. Словно он — лучшее, самое светлое, самое важное в жизни Вина. И, наконец-то, его руки медленно, так мучительно медленно обхватывают плечи Тима. — Но ты же… — Вин пытается найти слова, радуясь тому, что все, что он себе напридумывал, неправда, и в то же время не веря тому, что он действительно не обижал Тима. И это уверенный в себе Вин, вице-президент клуба по плаванию. — Парму стоит меньше переживать обо мне и больше о грядущей свадьбе с Дином, — уверенно заявляет Тим, потому что он умеет сложить два и два. Он вспоминает, как резко ответил Парму тогда, во время спуска, потому что был отвлечен похмельем, ночным разговором и своими чувствами. Не нужно быть гением, чтобы понять, что Парм слишком серьезно воспринял брошенные в сердцах слова, и не смог не поделиться с Дином, потому что для солнечного, слишком прекрасного для этого мира Парма это было чересчур. Ну, а Дин, движимый переживанием за Парма и чувством справедливости, накинулся на Вина. Который оказался настолько неуверенным в себе, что безоговорочно поверил в худшее и в то, что причинил Тиму боль. Глупый, глупый и… влюбленный Вин. — Тим, — пораженно, радостно, облегченно шепчет Вин, буквально вжимая его в свои объятия. Тиму, оказывается, этого так не хватало. Честность и открытость, хах. Вин гладит его по волосам, лицу, плечам, скользит ладонями вверх-вниз, словно пытаясь утолить бушующий внутри голод. Им еще о многом предстоит поговорить. И о том, как легко Вин поверил в то, что мог причинить боль Тиму, и о том, что Тим не просто очередной пунктик в списке Вина, и о том, что им все-таки стоит официально объявить, что они пара, и лучше всего через Манау, так весть дойдет до всех и сразу. И что надо бы успокоить Парма, бедняга небось весь извелся. Но это потом, все потом. А пока что Вин наслаждается тем, как уютно Тим устраивается в его руках, как удобно положить ему подбородок на макушку и просто бездумно перебирать одной рукой темные волосы на затылке, а другой выводить узоры на спине, от лопаток и до самой поясницы, где ему щекотно. Как бы Вин смог без него? Никак.