Русалочка

      Я вас снова предупреждаю, что вы вовсе не обязаны верить мне, и хотя я единственный свидетель, на чьи показания вы можете опираться в этом деле, я не думаю, что смогу дать вам какую-то ценную информацию, ибо сам уже давно утратил доверие даже к самому себе. Посмотрите на меня — я болен, мой разум сломлен. Разве может умалишённый вроде меня пролить свет на тайну смерти Луиса? Я почти уверен в том, что события минувшей ночи никак не связаны с тем, что отпечаталось в моей памяти, а сие — не более, чем бред сумасшедшего. Мой разум слаб, а память и поныне представляет собой хаотичные обрывки воспоминаний, из которых очень сложно выделить те, что были рождены моим воображением и не имеют ничего общего с реальным миром. Поэтому, пытаясь прибегнуть к моим показаниям в расследовании гибели Луиса, вы, не в упрёк вам будет сказано, ступаете по очень тонкому льду, рискуя опереться не на объективную истину, а на вымысел больного человека, неспособного отличить реальность от своих иллюзий, ибо я уверен, многое в моём рассказе попросту не укладывается в рамки реального мира. Внемлите моей просьбе и оставьте без внимания фантазии больного на голову человека, ибо они — лишь жалкая попытка его сломленного разума хоть как-то объяснить произошедшее, пускай даже это произойдёт самым странным и невероятным образом. Впрочем, это я уже говорил вам, и всё же я повторю, взывая к вашему вразумлению: мои показания едва ли будут ценны для вас, ибо даже я сам считаю их нелепыми домыслами.       Тем не менее, если вам так важно знать самые бредовые подробности того, что привиделось мне той ночью, я, пожалуй, могу кое-что рассказать. Однако я почти уверен, что вы усомнитесь в правдивости моих слов и посчитаете их страшной выдумкой, призванной вселить в доблестных представителей закона толику глупого страха, а меня сочтёте безумцем. Справедливости ради замечу, как замечал уже неоднократно: вы будете правы. Однако если вы до сих пор считаете, что мой рассказ может как-то помочь расследованию, я, отринув сомнения и предубеждения, пожалуй, расскажу вам всё, что помню, хоть и не могу со всей уверенностью ручаться за свою память и трезвость рассудка. Уверяю вас, что у меня и в мыслях нет утаить или исказить какие-то факты, даже если вам покажется иначе. Видит бог, я и сам не меньше вашего желаю знать причину смерти Луиса, и уж точно не имею причин для лжи. Если бы я мог отбросить в сторону все нелепости, сопровождающие мой рассказ, но — увы! Я вынужден барахтаться в собственных догадках, основывая их ни на чём другом, кроме глупого вымысла.       Что ж, раз вам так не терпится услышать рассказ с моей стороны, то перейду сразу к сути. Как вам уже известно, я был свидетелем трагической гибели Луиса Робертса — исследователя, историка и странного, но хорошего человека. Более того, некоторое время я работал вместе с ним, помогая ему подготовиться к плаванию — к тому самому, ставшему для него последним. И, как вы понимаете, я же был в одной лодке с ним в ту ночь, когда его увлекло на морское дно, а мой рассудок помутился, породив на свет то, чего, казалось бы, неспособен создать мелкий человеческий ум. Последствия той ночи всё ещё отзываются в моей памяти, а кошмары преследуют во сне, вновь и вновь возвращая меня в море, в объятия страха. Однако обо всём по порядку.       Как было сказано ранее, я помогал Луису, но, буду честен, первое время я не воспринимал всерьёз ни цели нашего плавания, ни его самого. Он следовал какой-то своей безумной мечте, как будто даже не осознавая туманности своей цели. Причиной, по которой я согласился на эту экспедицию, стало обыкновенное безделье, вот уже неделю гонявшее меня по вымершему порту из одного его конца в другой. Мне вконец осточертела прогнившая пристань, скользкие канаты, тошнотворный запах тухлой рыбы, преследующий меня везде, куда бы я ни шёл; осень цепко ухватилась за этот край и раз за разом окунала его в грязь. К концу недели порт затянул густой туман, погрузивший его в глубокую дрёму. Работы не было и я бесцельно слонялся по окрестностям, пока однажды Луис не отыскал меня, мертвецки пьяного, в одном из доков: ему нужен был компаньон, с которым он мог разделить свои искания — в тот момент я даже не понял, в чём заключалась суть работы, которую он мне предлагал, зато меня очень заинтересовала финансовая сторона вопроса. Как только я услышал что-то о небольшом денежном вознаграждении, я тут же согласился составить компанию Луису, и мне было совершенно не важно, что он предлагает: я ухватился за его предложение как за последнюю соломинку, способную вытянуть меня из осенней тоски и безденежья (я был рад каждой возможности подзаработать и радовался вдвойне, когда предлагалось нечто интересное). Стоит также отметить, что раньше мы уже были с ним знакомы, но общались не так уж и часто, во многом из-за того, что наши интересы практически не пересекались, равно как и занятия или наша работа (он трудился над исследованиями, в то время как я был обычным портовым работягой). Я помню, что мы познакомились в университете и в нём же спустя немного времени разошлись: меня исключили, а Луис продолжил учёбу и впоследствии добился весьма немалого в своей области; я не вполне представляю, чем именно он занимался, но мне достоверно известно, что это непосредственно было связано с его недавней деятельностью, а возможно, что и подтолкнуло его к исследованию столь необычной темы. Почему-то я уверен, что ко мне он обратился только по той причине, что более интересные и подходящие люди давно уехали из порта за неимением работы и дел, способных отвлечь их от смертной скуки, и я оказался последним в его списке потенциальных помощников, что само собой вынудило его к тому, чтобы прибегнуть к моей помощи. Я не возражал.       В роли помощника от меня требовалось весьма немногое. Будучи довольно эксцентричным и почти гениальным исследователем, Луис имел острую потребность в чужом внимании; ему нужен был тот, кому он мог скармливать результаты своих трудов, представляя все свои наработки (друзей у него для таких целей не было). Разумеется, он не спешил делиться со мной подробностями и разъяснениями, как и не желал, чтобы я сам взял на себя часть его работы, даже самой простой, вроде перевода по словарю, составленному им же за несколько лет усердной переводческой деятельности. Всё, что мне позволялось — это слушать Луиса и иногда выполнять мелкие поручения. Замечу, что занятия Луиса с самого начала казались мне крайне сомнительными и редко я вообще предлагал ему помощь в более сложных делах, ибо они сами внушали мне небеспочвенные опасения. После того, как я протрезвел в первый день нашей совместной работы, я уже с бо́льшим скепсисом отнёсся к тому, о чём мне так увлечённо вещал мой товарищ; на секунду я даже задумался о том, чтобы оставить его и не ввязываться в это дело, но когда вспомнил о том, какая скука ждёт меня в порту и какое вознаграждение было обещано мне Луисом, я тут же переменил своё решение и отмёл в сторону нелепые страхи, полагая, что все они безосновательны и беспричинны, хотя в глубине души моей сохранилась искра некоторого недоверия.       Теперь я понимаю: Луис был явно не в своём уме. Он неустанно твердил мне о подводном городе, о морской пучине, в которой обитает нечто, далёкое от нашего понимания — его воображение было столь бурным, что рисовало перед ним завораживающие картины, сюжеты которых были неизменны — о богатствах и древних тайнах, затерянных в чёрной морской бездне. Он всё твердил мне об обитателях глубин: рассказывал о них как о людях с рыбьими хвостами, плавниками и человеческими лицами, и всё время добавлял, что с ними возможно договориться, убедить их дать нам немного подводных сокровищ, нужно лишь связаться с ними посредством некого ритуала. Будучи уверенным в том, что Луис попросту увлёкся изучением древних легенд нашего острова, я не придал его словам особого значения, хотя сейчас в полной мере осознаю, насколько ужасную ошибку я совершил, позволив ему отправиться проверять свои догадки.       С того дня, когда Луис нашёл меня пьяным в доках и предложил работу, прошло около месяца. Подбирались морозы, медленно вымирал полупустой город, никому не нужный, брошенный на полуострове вдали от остального мира. Мой товарищ всё это время неустанно копался в книгах; некоторые из них оказались написаны на таких языках, какие было весьма сложно приписать человеческим народам. Поверьте, я знаю, о чём говорю: до того, как пустить свою жизнь на самотёк и вылететь из университета, я увлекался подобным и имел немалые познания в области языкознания, но такое я видел впервые. Иногда Луис читал эти книги вслух, и тогда я поражался тому, как человек способен издавать такие звуки: при мне он проявлял весь спектр человеческих речевых возможностей. Наконец мы приблизились к тому, чтобы выйти в море: Луис достал откуда-то небольшую, но просторную лодку и стал планировать наш маршрут. Нам предстояло плыть недалеко: область наших поисков ограничивалась пределами залива и областью неподалёку от берега. Наконец мы собрались и одним промозглым осенним вечером выдвинулись в море, намереваясь обогнуть мыс и немного постоять в заливе (деталей мне так никто и не объяснил, поэтому я имел представление о нашем плавании только в самых общих чертах). Замечу только, что когда я услышал о том, что нам нужно будет некоторое время стоять в море, я предложил захватить с собой рыболовные снасти, чтобы наше стояние было более продуктивным, но Луис оказался категорически против и даже несколько разозлился: он посчитал, что равноценно было бы принести в храм на службу оружие и начать размахивать им посреди прихожан. Я не до конца понял, почему именно это сравнение пришло ему в голову, но оставил эти мысли, всё же предоставив Луису право полностью распоряжаться нашим плаванием. Наконец этот день настал.       Плеск воды в сырых камнях, дробинки лунного света, рассыпавшиеся на чёрном берегу… я мало что запомнил из таких незначительных деталей, в моей памяти отпечатались лишь какие-то общие штрихи, каким-либо образом связанные с произошедшим. В основном мне запомнилось всё, что обрамляло ночной кошмар: детали всего, кроме самого события. Ночь была однотонна; на воде плясали белые пятна, чем-то отдалённо напоминавшие мелкие чешуйки. Около десяти часов мы вышли в море; плавание происходило при удачной погоде и не нарушалось никакими трудностями. Детали нашего плавания я, пожалуй, опущу, ибо не вижу смысла вдаваться в эти неинтересные подробности, к тому же, не представляющие для моего рассказа никакой ценности.       Ближе к полуночи ночи мы совершили обход мыса и встали в ключевую точку. Некоторое время мы просто стояли, глядя на то, как медленно выплывает из-за нагромождений облаков яркий лунный диск. Спустя некоторое время Луис вздохнул и углубился в свои записи: тетрадь он положил на скамью рядом с собой и читал из неё, попутно выполняя какую-то мелкую работу руками — я не мешал ему, предпочитая любоваться безмятежным окружением. Прошло около пятнадцати минут; наконец Лу произнёс: «Пора». Он вынул из футляра, до той поры лежавшего где-то под скамьёй среди прочих вещей, необыкновенный нож замысловатой формы и провёл им по своей ладони, а затем сжал кулак и выставил за борт: в воду мерно закапала кровь, искрящаяся в лунном свете. Я был поражён столь внезапным действием и уже собрался было что-то сказать Луису, как тот многозначительно поднял указательный палец, всё ещё сжимая в правой руке нож. «Молчи» — говорил он мне этим жестом. И я молчал.       Только немного позже я заметил, что он что-то бормочет себе под нос, очень сосредоточенно, едва шевеля губами и словно боясь отвлечься даже на самую незначительную мелочь. Понимая его настрой, я не рискнул мешать ему и остался молча сидеть в стороне, пускай мне всё это и не нравилось. Он продолжал говорить, пока не остановилась кровь, а потом сел, не убирая кулака и зачарованно глядя в воду. Так мы прождали с пару минут.       Вскоре мы ощутили толчок.       Сначала мне показалось, будто о дно нашей лодки бьётся большая рыба — бьётся усердно, даже с неким остервенением, не прекращая ни на минуту. Хоть я и понимал, что в наших водах не водится ничего опаснее человека, в тот момент я оказался не на шутку встревожен. На мой вопрос о том, что же творится, Луис ответил коротко и ясно, настолько просто, что я не мог не удивиться его самообладанию: «Это русалка», произнёс он, пережидая буйство морского существа, вцепившись рукой в борт лодки. Лицо его выражало полную сосредоточенность и уверенность, и глядя на него просто нельзя было не проникнуться к этому человеку уважением; его спокойствие передалось и мне, хоть и в меньшей степени, но тем не менее страх в моей душе чуть угас, хоть и не исчез полностью. Для верности и большего спокойствия я, однако, незаметно извлёк свой нож из чехла, висевшего на поясе, и крепко сжал его в руке. Я никогда не был большим храбрецом.       Русалка долго крутилась около нашей лодки, намереваясь достать одного из нас и утащить к себе; её твёрдый гибкий хвост с ужасной силой бился о борта, раз за разом окатывая нас тучей брызг. Я не мог разглядеть её очертания; единственным, что я мог заметить, был длинный чешуйчатый хвост, на мгновение поднимающийся над водой и в следующую же секунду исчезающий в серебристых переливах морских волн. Так продолжалось ещё несколько минут, пока пыл её не умерился и движения не стали более ленивыми. В конце концов русалка, видимо, успокоилась.       Когда её голова показалась над водой — я был не до конца уверен, что это именно «она», ибо черты этого жуткого рыбьего лица не поддавались сравнению с человеческими — мы машинально отпрянули в сторону; лодка угрожающе качнулась, едва не сбросив нас в воду. Русалка осталась на месте и вперила в Лу свой жуткий взгляд, переводя его с окровавленной руки на лицо.       На миг воцарилось молчание, словно мы достигли некого негласного согласия, мысленно заключили пакт о временном перемирии. Я наконец смог подробнее разглядеть черты лица русалки, хотя в следующую секунду понял, что лучше бы не делал этого; оно оказалось до того отвратительным, что мне с трудом удалось сдержать рвотный позыв. Лицо её словно принадлежало старому утопленнику, пролежавшему в воде довольно продолжительное время, мутные глаза окружили опухшие веки, добрую половину всего лица покрывали полипы и наросты неизвестного происхождения; волос на голове почти не имелось: полуголый череп, обтянутый мертвенно бледной кожей, мокро блестел в лунном свете. Иногда у поверхности воды показывались её руки; длинные костлявые пальцы были обтянуты полупрозрачными перепонками, а на их кончиках угрожающе поблескивали белые загнутые когти.       Мой спутник первым нарушил молчание: он повторил сказанную ранее фразу и осторожно приблизился к русалке. Она уставилась на него своими глупыми глазами, затем её рваные губы дрогнули.       В следующее мгновение воцарилось истинное безумие, ужасные подробности которого до сих пор пронзительной болью отзываются в моей памяти. Сперва я услышал крик Луиса и только потом заметил, что русалка с необычайной скоростью и проворством ухватила Луиса за голову и вгрызлась ему в глотку своими острыми, как бритвы, зубами, а затем с невероятной силой потащила его за борт. Всё совершилось так быстро, что очнулся я уже в углу лодки, отброшенный туда страхом, крепко сжимая в руках нож; сердце моё, казалось, стучало у самого горла.       Я никогда не забуду выражение лица Луиса и пронзительный крик, разорвавший ночную тишину и мой разум на лоскуты. Он пробудил во мне чувство первобытного страха, приковал меня к месту и полностью лишил сил и воли. Я крепко вцепился пальцами в лодку, боясь шевельнуться, опасаясь, что повторю судьбу несчастного Луиса, хоть и осознавал, что мой поступок достоин лишь последнего труса. В моей голове раз за разом проносились мысли о том, что я должен нырнуть, попытаться спасти Лу, но где-то в глубине души я осознавал, что уже ничем не могу ему помочь. Я стремился вырваться из этих оков, но как бы я ни пытался взять себя в руки, я так и смог заставить себя взглянуть за борт или даже приблизиться к нему.       В какой-то момент я очнулся на пристани. Всё, что предшествовало моему пробуждению, для меня скрыто завесой тайны — как я добрался до берега, что я бормотал и делал, я не мог вспомнить. Так или иначе, когда я пробудился от беспамятства — кажется, всё это время я оставался в сознании, но не отдавал себе отчёт в своих действиях, — меня нашли прохожие в луже крови, в бреду, в полусне. Обо мне сообщили, куда следовало, и позже забрали. Так окончилось моё последнее плавание.       Я вспоминаю подробности той ужасной ночи с ужасом в сердце, словно переживаю заново описанные мною события и возвращаюсь туда: в лодку с окровавленным бортом, окружённую чёрной водой, в которой таятся жутчайшие твари, каких только могла сотворить природа. Мой рассудок тогда помутился, и даже сейчас я не уверен, что способен отделить правду от вымысла, отсеять реальность от плодов своей разыгравшейся фантазии. Мои слова звучат безумно и я понимаю ваш скепсис, однако как бы ни хотел я отрезать себя от этих мыслей, отказаться от своих показаний, всё равно я неизбежно возвращаюсь к этим воспоминаниям. Они въелись в мою душу, в память, оставили неизгладимый след на моём разуме. Можете мне не верить, но, увы, это всё, чем я располагаю.       Я хотел бы закончить на этом моменте, но… Боюсь, это ещё не всё. Кое-что я всё-таки утаил от вас.       Я считаю, что следует рассказать вам то, от чего так повредился мой разум, что повергло меня в столь глубокий шок, что его последствия я переживаю по сегодняшний день. Это не столь важно для вас, но я хочу, чтобы вы знали, что пережили я и бедный Луис.       Русалка не сразу утащила тело Луиса в морскую пучину. Зачарованно глядя, как из его горла фонтаном бьёт кровь, она шевелила гнилыми губами, будто шептала что-то умирающему: глаза его были распахнуты от ужаса, вместо крика изо рта вырывался глухой свист и бульканье. Русалка прижалась губами к шее бедняги и начала пить его кровь: та стекала по подбородку, вымазала собой борт лодки и уродливую физиономию чудовища. Когда она отстранилась от горла, то вновь зашевелила губами и стала издавать уже более отчётливые звуки, чем-то напоминающие человеческую речь. Возможно, моя фантазия довершила и интерпретировала эти звуки таким образом, чтобы они походили на речь, и на самом деле в её лепете не было никакого смысла; я не берусь утверждать, что сие не было плодом моего воображения, но…       Клянусь, что слышал слова, сочившиеся из омерзительной глотки: она назвала его своим принцем.