Аясэ и Сара

Никогда в Октябре погода не сходила с ума, спеша позвать повара из кондитерской, дабы мастер не жалея посыпал и приукрасил тонкие веточки деревьев, чьи листики еще в надежде держались из последних сил над землей, словно на обрыве за волосок от смерти. Птицы походили на комочки, бомбошки для детских шапок, жители нашей деревушки танцевали невиданные танцы, стоя на остановке, ожидая чудесного и знакомого номера на автобусе, чтобы посадить замерзшую пятую точку на сиденье, укутать хвост хрустящими льдинками вокруг ног и забыться покоем в своих мыслях до выхода. Нечто темное и прохладное щекотало шкурку, поднимая шерсть дыбом к вязаной кофте, ушки вздрагивали от вновь прогулявшегося дедушки ветра по салону автобуса, а пальцы рук в дырявых перчатках сжиматься в образе решетки, клетки или горы дров. Подбородок укутался в шарф, маня за собой и розовый носик в теплое место, где при поддержке дыхания изо рта скапливалась влага на «печке». Глаза слипались, сознание утопало, не обращая внимания на гомон первокурсников, чье количество не знало границ, голова потихоньку скатывалась со спинки сидения к узорчатому окну. Но благодаря уроку, который помог вдолбить в голову, что значит проспать остановку и идти пешком – глаза открывались моментально при ощущении окутывания теплыми руками сознания, маня в бескрайние и таинственные сны. Пальцы сжимали набитый хламом рюкзак, чья внешность желала лучшего. Из маленького кармана выглядывали кисточки белки для акварели, большие синтетические собратья разных размеров для масла уже не прятались, а высовывались из основания, где крепился замок, но его не было на месте, прожил свое. Поэтому образовалась дыра для принадлежностей. Ткань моего чуда украшена в стиле Ван Гога. Белым, голубым, синим, черным и многими прочими оттенками, смешавшись, отпечатками пальцев или мазками, словно рюкзак использовался в качестве палитры. Красовались издалека, первому встречному показывая небрежность и неаккуратность хозяина-художника. Что ж, бывает у всех талантливых людей проблема с гигиеной и внешним видом. Перед ногами скромненько в кавычках стояли холсты, завернутые бумагой от покупки для акварельных работ. Ноги соседа впивались коленями в картины, помогая мне же держать их около меня. Так я думал, смотря, как на каждой кочке автобус подпрыгивал до небес, а опора помогала холстам держаться и не скатиться к другим пассажирам, порадовав их появлением искусства под ногами. На самом деле же соседу некуда просто девать длинные ноги… Слева от меня сидел мистер всем знакомый утро-голодный дяденька охранник, чьи руки тянулись к контейнеру в сумке для завтрака, освобождая изумительнейшие клумбы дыма на волю, которые щекотали всем носы. На этот раз, покосившись взглядом, я увидел спагетти с фрикадельками, облитые кетчупом. С каким наслаждением он накручивал нити пиршества на зубцы вилки, как он впихивал с чавкающим звуком в слюнявый рот и, причмокивая, напивал любимую песню, включенную по дорожному радио водителем автобуса. Над рулем болтались из стороны в сторону мягкие кубики, кофейный дым лениво вылезал из чашечки хозяина, а гламурный кондуктор, сидя в одной кофте не обращая внимания на тот факт что все сидят, укутавшись с головой в шарфы и воротники курток, сидела ножку на ножку и вчитывалась в модный журнал для дам. Горячая баба, думал я, рассматривая деловитую даму с ног до головы. Накрашенные тонами туши ресницы, кудрявые и напичканные химикатами волосы, маникюр разными цветами лака. Барышня лет двадцати одного строго следила за модой, происходившей в читающем журнале и не пропуская не единого слова без прожигающего замершего взгляда на нем. Кондуктора работа заключается в том, что нужно брать деньги у пассажиров, зашедших с трех остановок и вышедших с последней. Маршрут автобуса заканчивается в большом городе с множеством открытых дверей, а начинается с «деревенского поселка», но не состоявший только из деревянных домиком с фермерами, гулявшего скота и множеством полей. Город маленький представлял собой трехэтажные домики небольшого количества, огородов, леса и полей. Красота неописуемая проходила здесь летом и осенью, ведь не представляете, какие ощущения испытывает художник в эти минуты, одиноко сидя около этюдника и всматриваясь в силуэты деревьев густого леса, тающий в агатовом закате. Любоваться на гнедых лошадей и пятнистых коров, пасущихся на просторном зеленом поле, которое плавно переливается в другие цвета растущей пшеницы. Речка бледного и грязного цвета, извиваясь в овраге с селезнями и утками, разрезала два мира, городок и деревушку. Но сейчас не об этом. А о реальном времени, настоящем. Задернув перчатку вверх, пальцы вытерли часы и замерли. Зрачки увеличились, сердце забилось в два раза, но паника не охватила меня, услышав стукнувшие по голове слова: «опаздываем на пары!» меня успокаивал лишь тот факт, что к девяти часам не приедут остальные живописцы одногруппники четвертого курса, дабы заканчивать итоговые работы для любимой сессии. Эта была лишь моя проблема, касающаяся прошлых дней. Из-за некоторых нюансов, происходивших в моей «прекрасной» жизни, протекавшая в колледже и в семейном очаге, если можно так назвать его у меня. Моей тушке приходилось приезжать пораньше в учебное заведение и за определенное время мазать масляной кистью по холсту, заканчивая натюрморт со сложным освещением, пока кабинет не заняли младшие любопытные курсы. Моя личность и сознание любили одиночество и спокойствие. Пустота в кабинете, тишина, прерываемая гудением рельсов от трамвайных колес, свистом чайника и легкого эпика на утро, играющий из общего радио в кабинете. Сделав глубокий вдох и громкий выдох, я понял, что сознание выключилось на час, оставив мысли в покое. Автобус выезжал в пол шестого, а дорога длилась два часа. Задумавшись о спешке времени на часах, глаза приподнялись на обзор дороги, забитую в сотнях машин с красными огоньками. Ушки приподнялись и уловили ворчания опаздывающих важных личностей на встречи по документам, работников фабрик, но только не первых курсов, не знавших что такое начало учебного года. Их первых дней взрослой и самостоятельной жизни. Они сидели, смеясь и громко разговаривая про социальные сети, их статусы и новости в контактах. Лично я не понимал смысла сидения часами в интернете, как задрот, думая только об одних и тех же мыслях, какую фотографию лучше поставить на аватарку, у кого лучше страница, кто с кем встречается и целуется. Разве у них нет мозгов, как можно влюбиться сразу в фурри при виде одного фото? Это бред. Полнейший. Влюбился я сам в одно лицо, не думая, что скрывается внутри. Но слава богу, быстро понимая, какая тварь около меня красовалась. Просидев пятнадцать минут и не двинувшись колесами автобус, я открыл рюкзак, достал сигарету и прикусил губами, спокойно попросив нервного соседа встать, чтобы холстам дать дорогу и художнику пройти, не задев искрящегося осколками мужчину. Выйдя наружу и вдохнув полной грудью холодный воздух, зажав рукой под подмышкой холсты, сигарету приведя в действие при помощи зажигалки, я понял о моем безумии. До колледжа, если учесть климат погоды, идти минимум час. Надев капюшон и подобрав холсты, ноги двинулись в дорогу, медленно, но верно. Глаза останавливались на выходивших пассажиров из автобусов, на без конца мигающие фары и гудевшие сигналы от недовольных водителей. Все опаздывали на работу, да. Пролетело полчаса, пробка закончилась крупной аварией на повороте в другую местность, с множеством полицейский, скорой помощи и пожарных. И никто не думал об освобождении трассы для продолговатого транспортного хвоста. Хозяева разбитых машин рвали друг другу глотки, кто громче прокричит и выявит свою версию дтп. Пройдя мимо происшествия с невозмутимым лицом, глаза зацепились за начало длинного моста в город, где собственно и находился мой колледж. В серьез, задумавшись о состоянии шкуры и скрученного хвоста от порывов ветра, ноги, сверкая ботинками в снегу, побежали к мосту. Идя по мосту, глаза не могли оторваться от золотого солнышка, рвущегося верх и выпуская испепеляющие светло-янтарные лучи, переплетенные в гранатовые бусины. Силуэты различных домов очерчивались кровавой лентой, проходившей вскользь по крышам. Множество гудевших машин просвистывали по дороге туда-сюда, бедные снежинки не успевали отлетать от безжалостных колес транспорта. Надев капюшон, чтобы согреть промерзшие ушки в вязанной черной шапке, я поправил рюкзак, покрепче взял холсты и опустил глаза вниз, где река, прорезанная нитями грозы изо льда, не спеша текла по направлению к солнцу. Пальцы ног замерзли, скрючились от порываемого ветра, да и демисезонной обуви, годившаяся на сухую теплую погоду. Серенькое полосатое тело затряслось, прильнули плечи к тонкой шее, подбородок укутался в теплый обогреватель шарф и ноги сами собой ломанулись вдоль улицы к колледжу, не обращая на элитных работников в черных очках с чемоданами, стоявших на углу улицы около своего лимузина. Не видя строгих глаз их, я догадывался, о чем их светлые головушки подумали, увидев меня в испачканных лахмотьях, которое как ни как стати мне мало, холсты на трясущейся руке под подмышкой и рюкзак из которого желали выпрыгнуть кисточки, мои старые приятели. Модные дамы в шубах, на каблуках проскальзывали в моих синих глазах. Студенты из различных учебных заведений скапливались около магазина за бодрящем кофе или чаем с лимоном, дабы разбудить дух и согреть энергию внутри себя. Сегодня мне везло на светофорах, каждый раз загораясь зеленым цветом, освобождая мне путь от машин. За следующим углом показался мой колледж, стоявший напротив дорогого магазина с одеждой, похожий на сказочный двухэтажный замок. Ожидая, пока трамвай пересечет дорогу по рельсам, я всмотрелся в окошко на третьем этаже, где находилась мастерская живописи. На подоконнике стояли гипсовые фигуры, кто-то выложил свои масляные работы сушиться да на вид прохожим с улицы. Кабинет находился в темноте, а это означало об отсутствии лишних ушей и глаз. Сделав глубокий вдох, чтобы успокоить быстрое сердцебиение от долгого бега, я вытер замерзшие льдинки на коротеньких усах и направился переходить широкую дорогу. Наш колледж весьма простой на вид, не выделявшийся на фоне других, блистающих роскошью и богатством. Кирпичное здание с тремя этажами, старыми деревянными окнами и полуразбитыми заклеенными скотчем стеклами. На первый вид и не скажешь к какому образованию принадлежит данное заведение. Подойдя к деревянной двери шоколадного цвета, украшенную оловянными черными вензелями, немного постоял, услышав звуки из маленького коридора. Если мои промерзшие уши не врали, то голос принадлежал директору. Я его не боялся, но вот услышать слова по поводу моего раннего присутствия в колледже раньше пар, его может весьма заинтересовать, почему студент из далекого «королевства» пойдет в мастерскую живописи. Тем более по живописи сильно опаздывала моя работа, как вы помните, я говорил о настоящих проблемах в моих страницах жизни. Сделав глубокий вдох и медленный выдох, успокаивая мысли и приводя дыхание в порядок, рука потянулась к ручке и открыла скрипучую старую дверь, хлынув в лицо теплотой, уютом и чем-то родным. Ведь моя учеба длится четвертый год, колледж превратился во второй дом. Сидишь с раннего утра на парах, вечером же остаешься на дополнительные часы и к ночи едешь домой, уставший, изнуренный и измученный работой сполна. Показав студенческий нашей всегда недовольной вахтерше, чей рот был сейчас занят разговорами с ворчливым и напряженным директором, я проскользнул за страшной черной спиной главаря заведения и юркнул в раздевалку с больно быстро бьющимся сердцем. Курток оказалось вдоволь много для утренних часов, не дай бог займут кабинет раньше меня или кто-либо уединится со мной. Моя душа любит одиночество и не желает делиться воздухом с кем либо. Сняв усыпанное снежинками, нет, хлопьями пальто, перчатки и шарф, глаза забегали в поиске второй обувь, которая затерялась в «продажном магазине» около стенки. Множество грязных пакетов, рваной обуви, домашних тапочек и всего остального сгрудилось около переполненного комода, поэтому рядками неровными стояли перед «магазином». Потратив около пяти минут розыска моих вторых «друзей», мысли напряглись и плюнули на это дело. Время спешило, тикало и мчалось к двенадцати часам, когда начинались пары и студенты занимали всевозможные кабинеты. Встав в полный рост, проверив сна каких цифрах находились стрелочки, ушки нервно дернулись от неприятных мыслей на солнечный зимний день, я бы даже сказал через, чур, снежный. Ведь пока доберешься до пункта назначения, превратишься в полярного недовольного снеговика без морковки и ведра. Закатив глаза и остановив взгляд на батарее, ушки встали торчком, ведь около нее аккуратно стояла моя обувка. Какой гений догадался совершить благое дело, помогая ей согреться? Нахмурившись от непонятного поворота событий, вздрогнув всем телом от громкого, всем знакомого рыка директора, руки и ноги сами собой ускорились в два раза, не желая сталкиваться с ядерными глазами, прожигающие насквозь и заставляя сознание упасть в пятки, забыться там и молчать. Переодев обувь, пару раз чуть не упав от завязывания стоя шнурков, захватив холсты и забросив рюкзак на спину, голова тихонько высунулась для лучшего обзора, чтобы рассмотреть ситуацию. Наша злая «тень» жестикулировала и кричала на вахтершу, не довольствовав ее неответственной работой. Женщина выпучила испуганные глаза и нервно перебирала руками рукава, мяв их всевозможными способами. Директор же оставлял лучшего для своей психики и спокойствия. Просчитав мысленно три секунды, нахмурив лицо и снова полной грудью вдохнув воздуха, пропитанного запахами растворителя для масла, ноги ломанулись, но не огромными прыжками через лестничную эстафету, а маленькими и энергичными подниманием ног над лесенками. С каким напряженным и хмурым лицом длился мой путь до мастерской, ведь если голова директора соизволит вдруг подняться вверх и крикнуть меня по фамилии, пишите на холсте-отчислен. Не допустимо…. И очень страшно. Зря моя головушка об этом подумала, приподняв ногу над последней ступенькой, директор широко раскрыл глаза, почесал бороду и замолчал. Не тратя ни секунды на раздумья тени, тело молниеносно летело в мастерскую, чуть не уронив холсты за «борт». На первом этаже послышались крики седьмого курса: «У кого чайник?! Я чай хочу попить!» «Ребят, есть у кого пакетики мятные?» «Девочки, не забудьте печенье купить!» «У кого сигареты?» Улыбка вырисовывалась на моем пожизненно кислом лице, слушая строчки голодных утренников и вырисовывая картину – удивленный директор поведением «чаевников» и его реакция. Но я не желал слушать многоголосый диалог, поэтому просто спокойно прошел дальше по коридорчику в огромный кабинет для живописцев. А между тем, пока руки ставили на пол около мольбертов рюкзак и холсты, зрачки глаз уменьшались при виде чужого рюкзака, аккуратно лежавшего на подоконнике около засохших растений в изрисованных горшках и с листочками-«занято». Записки приклеивали на мольберты или места, приготовленные для будущего шестичасового сидения пятой точки. А может и больше. И подумал я в это чудное мгновение в кавычках - с кем то придется делить пропахший растворителем и маслом воздух в этом помещении. Но с хмурым лицом подойдя поближе не отрывая синих глаз и разглядев знакомые «черты» рюкзака, с сердца упал камень в темные воды, когда сознание узнало, кому принадлежала вещь. Моему приятелю с детства, единственному фурри, которому я просто и с легкостью открываю душу, когда мне хочется и нужно. А так милости просим- я скрытый фурри. Невольно улыбнувшись, покосив глазами на пустой холст друга рядом с рюкзаком, ноги лениво направились к шкафу, наполненному разными принадлежностями. Начинались они с фондовых работ первого курса до седьмого, заканчиваясь ненужными кисточками, грязными засохшими палитрами и набросками. Не кому прибираться, да и кто будет. В нашей мастерской никто не соизволит и окна заклеить в холодную зимнюю погоду под минус сорок. Нет, все укутываются в шарфы, связанные кофты, руки прячут в ненужные перепачканные варежки, ходят в толстущих шерстяных носках и пьют чай с лимоном или медом через каждые полчаса. Вот такой у нас народ, никто не ищет легких путей. За окном снегопад не переставал украшать улицы, заполненные деловыми фуррями. Трамваи, проезжая около колледжа, заполняли мастерскую звуком, похожий на чувство свободы.. не знаю даже как объяснить вам. Снежинки попадая на стекло, расставались с жизнью и слезой текли в силуэте грозы. Застыв с кисточкой в руке около окна и смотря на подобное зрелище, мысли улетали прочь отсюда, вспоминая те минуты, наполненные одновременно и злостью и острым уколом. Глаза помутнели, застыли в подобии льда, изнуренного холодными безжалостными ветрами и климатом. Мотнув головой, я все же старался вернуть душу на землю и сконцентрироваться на работе. На настоящем времени и не оглядываться в прошлое. Включив магнитофон, чтобы разбудить душу, пригласить вдохновение к себе, слушая эпическую музыку, нажав на кнопочку старого приятеля, то есть перепачканного чайника, для чаепития с другом. Проверив прикрыта ли дверь от посторонних глаз и от начала комедии под названием «Студенты и директор», я пошел к своему мольберту, искоса поглядывая на свою мирно стоявшую работу и на огромный сложный натюрморт, полностью разобравшегося за эту неделю. Не трудно догадаться чьи ручонки разобрали его… детская школа. Им все интересно потрогать и разглядеть со всевозможных ракурсов… Скрипнула дверь… Показался испуганный светло - серенький фурь-кот, со слегка темными полосками вдоль худых скул на детском лице и огромными салатовыми глазами, напоминающие ростки молодых побегов во время наступления долгожданной весны. Как и я, серенький друг укутался во всевозможную теплую одежду, связанную толстыми прядями ниток с любовью бабушки. Шарф, намотанный вокруг горла и перетекавший на голову, прятая маленькие ушки, цвета болота объемная кофта с длинными рукавами и воротником, закрывавшие исхудавшие костлявые руки и тоненькую шейку. Сие молодому юноше не дашь двадцать лет, да и внешностью сильно отличался от остальных парней. Выделялся, и этим случаем пользовались сильные и испорченные стороны мужского пола, дабы поиздеваться над «птенцом» среди «коршунов». Прикрыв локтем дверь, «птенец» поднял глаза на меня и вздрогнул, увидев с какими холодными, но привычными для него глазами я разглядываю коробку, находившуюся в руках хозяина. Стараясь улыбнуться, приятель нервно сглотнул слюну, бегая глазами от моего холста к своему, видимо не желая делиться со мной новостями. Ведь я точно понимал, от кого притопал он с бешено колотящимся сердцем и маленькими зрачками в глазах. Конечно от директорского кабинета. Присев на единственный стул, стоявший рядом с ногами, я с нажимом произнес, морозом прожигая застывшие глаза друга, смотревшие в упор на пол: «Вэрбэй, здравствуй» Он вздрогнул, чуть не выронив будто драгоценную вещь, что в данный момент у него находилось. Ведь если учесть, с какой силой костлявые пальчики сжимали картон коробки, то не трудно догадаться о ее содержимом. Метнув хвостом, еле сдерживая нарастающие нервы и молчание «Ягненка», я прошипел: «Зачем жаворонок соизволил прилететь раньше потрепанного воробья с ценными новостями и молчать впритык, прятав виноградные глаза и разглядывать каждую пылинку на полу?!» Но увидев, как на глазах рождаются слезинки, а хвост безжизненно колыхнулся под легким ветерком из окна в мою сторону, я прикусил губу и мысленно ударил себя по носу, осознавая вновь вспыхнувшие нервы, пожирающие мой внутренний мир романтика, прятавшийся от остальных. Поддавшись вперед, мое сознание пыталось успокоиться и придушить гнев, ведь сейчас мне хотелось разузнать о слабости Вэрбэя, о его нарастающих слезах. А моей душе горько думать о том, какие чувства и эмоции испытывает друг, выслушивая мои неприятные слова. «Птенец» моргнул, отпустив жемчужную бусинку с реснички, шмыгнул и, посмотрев в мои морские глаза, дрожащим голосом произнес: «Аясэ, наш курс переезжает в другой город до конца учебы» Я снова прикусил губу, но на этот раз до появления крови. Нахмурив лицо и глянув в окно, как снежинки ударяются об стекло, лишаясь холодка внутри и превращаясь в жидкость, я подумал о том, как и моя душа, может растаять от накапливающегося мороза и игл в сердце. Все образумится со временем и полетит чередом вслед за ярким светом золотого солнца, дающего мне хоть капельку надежды на будущую жизнь. Пытаясь пока не вдумываться и не вливаться в потребности высказанного, я, стараясь обуздать дьявола внутри, спокойно предложил Вэрбэю налить чая, когда чайник издал звук готовности к использованию. А я продолжал всматриваться в окно, вслушиваться в громкие и звонкие звуки города, встречая гостей, то есть мои воспоминания и мысли, которые так и лезли, стучали к моему сознанию, дабы еще гуще испортить настроение и поцарапать искалеченное сердце. Птенчик вытер мокрые глазки, поставил коробку за мою спину на подоконник и слабо улыбнулся, всхлипывая на каждом шагу. Отыскав наши кружки для чаепития, друг попрыгал на одной ножке и схватил коробочку с мятными пакетиками чая на верхней полке шкафа. Сидя чуть дальше на стуле, мои ноздри уловили едкий запах ароматизаторов. Жутко захотелось уехать в деревню и выпить действительно полезный и натуральный продукт, выращенный в полях и сорванный руками единственного любимого дедушки. Вглядываясь в картину переливания кипятка в кружки, мое внимание привлекли кисти рук Вэрбэя. Они тряслись, словно на легком, но внутри сильном безжалостном ветру. Я понимал его состояние, о чем он думал и размышлял, как пережил слова, вылетевшие из уст злого директора. «Ягненок» думал о своей бабушке, которая растила его с самого рождения, воспитывала и кормила, считая котенка родным сыном. Когда Вэрбэй появился на свет, врачи заметили болезнь внутри тела новорожденного, копившуюся еще в утробе матери. Поэтому, узнав о дорогостоящей операции и будущих последствиях в жизни сына, родители отказались от него и передали на опеку бабушке, по тем годам в возрасте шестидесяти лет. А птенчик, получая стипендию за хорошую учебу, старания и посещаемость, получает довольно неплохие деньги и ухаживает за своей второй матерью, оплачивая проживание в квартире, покупая еду, покупая дорогие лекарства от болезней бабушки, периодически доделывая ремонт на кухне и тратя на проезд до колледжа. Вот он, какой Вэрбэй, маленький, худенький, не похожий на остальных парней в колледже, но отличающийся золотым сердцем, добротой, пониманием и чувствительностью ко всему. Но в мою голову все же впивались свои проблемы и воспоминания. В данный момент, я лишь промолчу о них, тихо и, глядя в опущенные глаза друга, подбодрил: «Я сегодня схожу в банк, подпишу документы, чтобы твои деньги со стипендии присылали по почте к твоей бабушке, закрывая в почтовом ящике или приходя на дом» Ставя чайник на место, ушки приятеля встали торчком, и зелененькие глазки широко раскрылись, встречая мои холодные очи, не веря словам прошептав с нарастающей улыбкой: «Ради меня ты пойдешь на данный поступок? Аясэ, ведь ты устанешь заполнять бумаги и сидеть в очереди, если считать, сколько голов проживает в городе!» Встав со стула и в тишине направляясь к миниатюрному столику для кружек и посиделок для ленивых особ, я взял кружку в руки и нервно подул, раздражаясь горячим паром. Сощурив глаза, рукой дотронувшись до ложечки и мешая сахар в ароматном, но в тоже время отвратительном чае, я прошипел, пропуская холод по шкуре Вэрбэя: «Ради тебя готов отсидеть хоть всю ночь, считая звезды на небе и рисуя наброски каждой двести пятидесятой головы» Недоуменное выражение лица «брата» и вскоре я ощущаю на себе его теплый взгляд, скромную милую улыбку и ветром донесённое слово - спасибо. Приятно иметь друга, который поймет и промолчит, зная какой отвратительный характер закладывается в его собеседнике, но с душой романтика и истинного художника, живущего в уголке комнатки с разбитой лампочкой. Ей являлось мое сердце, расколотое и избитое единственным днем, перевернувшим все взгляды на мои страницы жизни. Причиной являлась игра, не моя, а девушки, использовавшей ниточки от марионетки на мне. Глотнув обжигающего чая и убрав заварочный пакетик на столик, оставляя капельки дорожки от него, я с хмурым лицом постарался забыть о прошлом, вглядываясь в прекраснейший рассвет и нежные оттенки роз, скапливающихся на скучных желтых грязных шторах и серых депрессивных стенах, оставляя глубокие синие цвета морей от силуэтов множеств веточек с листочками цветов и растений, словно улыбающиеся даждь боже. Иным словом – солнцу. Пробуждение солнца, пар, крадучись вылезая прозрачным пальтом из озера, щекотливо пролетая около носа, тишина, прерываемая шагами стрелочек часов с кукушкой на стенке, бодрящий напиток и лучший друг, с громким сердцебиением, доносившееся до моих ушей четким ритмом, что может быть лучше, если не падать глазами к экзаменационному натюрморту. Не задевая меня началом диалога, Вэрбэй допил чай и ушел на первый этаж, дабы сполоснуть кружку, наконец, оставив одного неудачника. Но мгновение одиночества длилось не долго, будто предугадав появления второго претендента на разговор, чай закончился и холст, стоявший в шкафу около края, свалился благодаря «магической силе» у входа в мастерскую. Уставившись глазами в нечто, знакомое белое с черными пятнами, уши прижались к кофейным светлым волосам, не желая даже думать об открытии рта второго друга, но не лучшего. В мастерскую зашел как всегда энергичный и довольный жизнью Домино, напевавший песенку под нос о наступлении зимы и скором приходе Нового года. Запнувшись об свалившийся холст, по-детски перепрыгнув через него, он, махая кистью руки в такт словам, прошел к стульям. Наш приятель не отличался от остальных студентов по одежке закутавшись в вязанную синюю кофту со снежинками, скрывая под ней черную футболку. Поставив на пол свои холсты около мольберта с запиской – «Не трогать, мое», далматинец поправил очки, затянул потуже коротенький хвостик шоколадных волос и взмахнул руками в мою сторону, замерев от эпичной картины стояния кота с пустой кружкой и недовольным кирпичным лицом. Приподняв ушки и лучезарно улыбнувшись моей кислой физиономии, первым вылетевшим предложением из его уст прозвучали недоуменные слова: «Аясэ, ты разве не рад новости?» «Очень рад» - саркастически сквозь зубы прошипел кот, повернувшись спиной к пятнистому «солнцу», не желая даже вновь открыть свой рот для продолжения описания своего «лучезарного» настроя. Но слова далматинца были лишь началом расстройств на душу Аясэ. Поставив кружку на подоконник и забив в голову мысль о ее прочистке после двухчасовой работы, кот раздраженно ловил звуки шуршания стопки тонкой бумаги для эскизов. Далматинец махал хвостом, как пропеллер у самолета, готовясь взлететь ввысь к бескрайним небесам на свободу. Домино, так зовут нашего фурри с бесконечной энергией в пятой точке, искал свои наброски натюрморта, экзаменационного, если судить по его встревоженному лицу и чуть вздутым венам. Я, стараясь не помешать поиску необходимых вещей в шкафу Нарнии, спокойно прошел к свободному мольберту у окна и не спеша начал готовить место, отыскивая не совсем замаравшиеся два стула. Один для красок, палитры и стакана с водой, другой для сидения уставшей части тела. Тем временем натюрморт просто насмехался надо мной, блистая различными рефлексами и сложными оттенками тканей вперемешку с множеством художественных принадлежностей, вырисовавшихся позади стеклянных бутылок с сухими ветками. Я нервно дернул ухом и сжал кисть для мысленного броска в шоколадную голову, уловив радостный неожиданный смех Домино, отыскавший свое «чудо»: «Я думал хана мне! А они, оказывается, лежали совсем не на полке, а под ней!» «Где Вэрбэй плутает?!» - резко сел я на стул, смотря исподлобья на прикрытую дверь, не дающую признаки серой шкуры. Если «птенец» не появится сию же минуту, рука сама совершит бросок в побежавшее вязанное синие тельце в снежинках к шкафу за стаканом и оставленными красками. Не начиная работу, я продолжал раздраженно махать хвостом и наблюдать за поблёскиваем далматинца во всех частях мастерской, успевая даже напевать песенку и захватывать разбросанные кнопки по полу. Сгорбившись и упиравшись руками об ноги и положив на руки голову, я со скучающими отстранёнными глазами от реального мира вновь утонул в мыслях, навеявшие новые проблемы на счет переезда в неизвестно какой город, если даже не мегаполис. Заснувши на пять минут, уставившись прикрытыми глазами в точку головы Венеры, я вздрогнул от нагнетающего горячего гомона по коридору знакомых всех голосов со своего курса. Пропыхтев под нос, как лошадь после тяжелой работы, я выпрямился и лениво посмотрел на зашедших, не скрывающие улыбки с лиц. Приподняв ушки, я принялся выслушивать начавшуюся болтовню около Домина, гордо поднятого голову за то, что, как я догадался, только он знал всю информацию об отъезде неудачников. Как я хотел исчезнуть с начала момента, когда далматин расправил руки во все стороны, изображая повелителя миров, но вспомнив кое что важное, этот энергетик еще и прыгнул на стул, возвышаясь над всеми. Нет, лидером нашего курса он конечно не был, но для героического образа ему не хватало венка на голову искоса болтающегося и белой ткани, как у греков, ибо в данный уже момент он походил на Цезаря, начав самую важную речь с самого утра: «Друзья, нам предстоит самое важное испытание в жизни, а именно переместиться в более богатое и до потолка наваленное полезными вещами и информацией вещами место, - увидев нетерпимое веление хвостов половины фуррей и напряженные взгляды, Домино забарабанил по воображаемому барабану пальцами и воскликнул, не вспоминая о соседнем кабинете секретарши, любившей подслушивать разговоры современной молодежи, - мы едим в мегаполисный город под названием Ангрэат!» Слава богу, никто не услышал мой душераздирающий стон, потому что кабинет охватили громкие визги девушек по поводу огромных магазинов и бесконечных улиц, некоторые парни от удивления остолбенели, а кто то, как я, тихо офигевали от нагрянувших перспектив. Упершись рукой об подоконник, одним ухом вслушиваясь в гудение проезжающего трамвая, весь мир будто потерял звуки, лишь мысль ехидно постукивало по заболевшей голове о деньгах. После минутного фейеричного и могильного состояния, Домино продолжил, спрыгнув со стула и упершись руками о бока, заставив мою бровь поползти вверх от поведения пятнистого, парень побежал в самых радостных фуррей, уже вслух приговаривая какие вещи взять в новый второй дом. А мне было не до восторга, я продолжал сидеть с вырытой могилой, сделанной родителями. Чувствовала моя шкура, вечером ждет серьезный разговор на кухне или вне дома с одним членом семьи, чтобы уж наверняка прибить. А еще меня волновало отсутствие Вэрбэя. Скучным взглядом в такт прыжком следя за группой весельчаков, я не заметил как сзади меня образовался Герд, бодряще похлопывающий по плечу калеку по жизни, единственное что меня обрадовало, это его резкие правильные слова ко всем присутствующим: «А директор не подумал, откуда у некоторых семей надуться деньги столь большие? Как я помню, этот город не так уж и близко, чтобы на автобусе доехать» «Банк пойдем грабить» - кто то мрачно прошипел из недовольных пропажи такой возможности отъезда. «Предлагаю сегодня собраться для грабежа!» - вторил кто то еще саркастически. Домино убрал улыбку, играя самого серьезного члена в обществе, взяв коробку, которую недавно принес «птенец», открыв ее и показывая на весь обзор, четко и внятно сказал: «Наш любимый директор позаботился о всем и о всех, включая малоимущих семьи, поэтому, никто не останется здесь тухнуть, ибо ремонт скоро возобновится, а нас приглашают в столь труднодоступное место для простых смертных, так как нас, именно нас заметили на выставке работ в галереи, именно приметив наши работы. Поэтому гляньте в волшебную коробку, где выделены деньги для обозначающихся именами бумажки, чтобы шаловливым ручкам не потянуться для более большой стопки, - когда все взяли деньги, за чем следил далматин внимательно не моргая, увидев лишь мою стопку, на что я нервно отвернулся к окну, давая понять о безразличии внешне, но страдании внутренне, Домино объявил еще, ни капельки не страшась полного энтузиазма в решении администрации о выдавлении секрета, - завтра к шести часам утра директор ждет всех нас с чемоданами, этюдниками, холстами и всей необходимой хренью около вокзала! Учтите, что мы уезжаем на два с половиной года в Ангрэат!» Я с глухим стуком уронил голову на подоконник, представляя, что же будет дальше, может еще хуже или катастрофически прекрасней?! За спиной продолжал стоять Герд, из-за чего хвост больно бил по ногам он сдерживания шипения к пятнистой второй личности на курсе, вот только, личность являлась гепардом. Но все же я не выдержал, подняв голову и метая молнии в глазах прорычав грубое: «Чего встал?! Оставь меня в покое!» Герд спокойно и мирно улыбнулся, убирая руки от спинки стула и отходя к возобновившейся болтовне народа, от чего уши вяли несусветно. Грела мысль про натюрморт, если мы уедим, то его не продеться писать! Вот радость то детская! Сарказм, до диплома оставались считанные недели.Черт, вспомнил, самое худшее ведь начнётся вечерком в семейном очаге. Уловив движение в проеме двери и высунутую любопытную мордочку секретарши, не по доброму смотревшую на происходящее веселье большинства народа, я навострил уши и глубоко вслушался в шептание слова женщины, которую ну никто почему то не мог заметить в потоке эмоций: «Наконец, станет без вас тихо, изверги ада» Я, конечно, не удивился как быстрому появлению тетки так и молниеносному уходу после пожелания удачи, но ко мне тут же пришла другая мысль-как же остальные курсы?