Проклятие

Он смертельно устал, как будто стоит на этом самом месте не первый десяток своих бесконечных лет. Он смертельно устал, на лице пролегли морщины, выбоинами в скалах прошли через весь лоб. Он бесконечно устал, тяжесть на его плечах склонила несгибаемую спину, заставила упасть на колени перед ненавистной властью. Перед властью ли? Он смертельно устал быть не прощенным и проклятым. Он смертельно устал стоять на этой проклятой площади, но он будет стоять – за каждого, кто погиб в тот день, за каждую грешную душу, чья кровь пролилась на безмолвные ненавистные каменные плиты, затопила собой белоснежный снег. Он будет стоять за каждого, до тех пор, пока не простоит все годы тех, что не прожили, не смогли, погибли. Он будет стоять на этой осточертелой площади совсем один, чрез годы и века и никто не будет видеть его одинокого мундира, тела-скалы, на пол головы возвышающегося надо всеми. Он стоит один и не думает об этом, только в последних лучах одного декабрьского дня видятся ему проходящие мимо вереницы призраков, да сверкающие лезвия штыков, вздымающиеся к небу, а такой знакомый голос шепчет всего лишь два слова. Да, правы Вы были, Кондратий Федорович, несказанно правы со своим проклятием. Всего два слова, стон измученной болью души приговорили, пригвоздили тело к своему месту на долгие долгие годы, заставили страдать, сжимая сердце сквозь плотную ткань остервенелыми руками. Он стоит сквозь бесконечную зиму и проходящие сквозь него люди отчего-то ощущают морозный холод и легкие уколы на щеках, не понимая, откуда взялось это ощущение в разгар лета. Он стоит, пока не закончится этот рок, пока последний призрак не исчезнет с заполненной площади, пока не пройдут тысячелетия, не сменятся эпохи, не прогрохочут мимо революции и войны, не пройдут уже совсем другие люди в других одеждах. Он стоит столько, сколько нужно, столько, насколько проклял его пламенный поэт, который, наверняка, уже давно забыл его имя. Он стоит, пока тихий голос не проговорит «пора. ты свободен». Он поднимет голову, давно уже не ощущая такой свободы, впервые качнет разом полегчавшей головой, выпрямит стянутую долгим ожиданием спину, выдохнет полной грудью, глянув вдаль, туда, где в легком свечении блеснет, искрясь как на снегу лисий мех, а рука в до боли знакомой кожаной перчатке протянется ему навстречу. Наложивший это проклятие проклят и сам — своей несчастной любовью, своей болью, которую он никогда не разделит с кем-либо кроме одинокого силуэта на площади, стоящего через века жизнь каждого. Пламенная душа, мечущаяся в тонкой груди и после смерти не уходит с остальными, последний, прощальный раз касается чужих рук и останется ждать на перепутьи веков, имея лишь одну радость — бесконечно глядеть на замерший по ту сторону веков в ожидании силуэт, считая его дни. Он ждет, хотя и не обязан, проклято привязанный к нему всем своим сердцем, любящим и сжигающим самого себя жарче, чем любая ненависть. Он ждет, пока не минует последний год, ждет, чтобы спустя триллионы лет снова приникнуть к чужой груди, сжать кажется ничуть не истлевший мундир и задохнуться от душащей боли на шее, трясущей все тело в немой истерике и лихорадке. Он ждет, чтобы разделить чужую судьбу на двоих, отправиться за своим Диктатором в самый горячий огонь, связанный на веки самым жестоким проклятием, имя которому Любовь.