По ту сторону

      Знаешь, когда мы встретились, ты был таким отрешенным и робким, будто тебя загнали в угол. На твоих глазах были тёмные очки, из-под которых проглядывала белая полоска бинта. Она так странно смотрелась в сочетании с бледной, чуть ли не серой кожей. Черная худи с накинутым капюшоном закрывала руки и, казалось, висела на тебе, как мешок. Но ты продолжал натягивать её на пальцы, сжимая руки в кулаках. Джек, ты был странным мальчиком. Так казалось всем, кто проходил мимо. Бывало порой и вовсе, люди не осмеливались подходить к тебе, как и ты к ним. Ты непонятно шепелявил, боялся всего, аки зайчик или ребёнок сторонящийся людей, даже, иногда бывало, не понимал что происходит. Это всё из-за того, что ты был слеп, да? Наверное, мне не стоило к тебе подходить, протягивая ручонкой мороженое, которое начало таять. Ты поднял голову тогда, рот был немного приоткрыт. Сглотнул. Твои ноздри вмиг раздулись, а резко ты опустил голову. — Это тебе, — с моими выпавшими зубами слова выходили свистящими и чересчур громкими, хотя это было нормально. На долю секунды показалось мне, что тебе захотелось закрыть уши руками. Наверное прозвучало действительно громко, даже какие-то люди поодаль оглянулись. — Джеки? — Да, спасибо. — Сипло, хрипло, проголодавшись… и очень-очень тихо.       Мороженое не самая лучшая еда. Пустые калории. Но ты слишком жадно вцепился в него, о чем потом пожалел. Оно было холодным до боли в зубах, и ты его чуть не выплюнул, прижимая ко рту руку, с которой сразу же потекло. По округе разнесся мой смех. Дурачок. Надул щеки, вытягивая язык навстречу текущим с стаканчика каплям. Ты был забавным. По крайней мере для меня.       Наверное, ты не помнишь, но мы ещё кучу раз встречались, дурачились, превращая тебя из загнанного щенка в более-менее человечного мальчишку.       Но… Это было тогда.       Мы были детьми.       Глупыми, наивными, беззащитными дураками, которые только начинали учиться всему в жизни и с радостью смотрели на мир, удивляясь округе.       А сейчас…       Тебя поглощает голод.       Я вижу, как у тебя сильно видны рёбра, как постоянно текут слюни и что-то урчит в животе. Наверняка, ко всему прочему, его ещё и чертовски крутит от боли. А ты считаешь секунды до того, пока полностью не сядет солнце. Чтобы побыстрее добраться до города и в припадке наброситься на первого одиночного прохожего, ведь сил сдерживаться больше нет.       Вижу, еле поспев следом, ведь расстояние между нами чертовски мало для свободы, как ты вцепляешься ему не столь в почки, сколько в глотку, разрывая будто бы зверь, накинувшийся на добычу. А из горла течёт солёная, противная кровь, от которой несёт железом. Правда, тебя это не волнует, ты лакаешь её как кот молоко, слизывая с потной кожи.       Это спортсмен. Видно по открытой одежде. Ещё недавно он пробегал мимо, а теперь валяется в лужи собственной крови. А ты всё кусаешь его, кусаешь, рвешь, наполняя живот. Хотя, кажется, тебе этого все равно мало. Ты высокий, хрен пойми как сильный, и до ужаса жадный. Тобой управляет не столь разум, как чертов зверь внутри.       Зубы последний раз кусают ухо, ты рывком отрываешь его и оно выпадает изо рта. Пытаешься отдышаться, пока сердце бешено колотится. Что же с тобой стало, а, Джек?       За столько лет…       Как из доброго, милого (голодного) мальчика ты стал… — Противно, да? — Он садится на колени трупу, поворачивая голову в сторону (как он узнает?) в которой, опустив взгляд на асфальт, стою я.       Да, противно. И ты это знаешь. Мой живот рядом с тобой тоже бы начало крутить, только не от боли из-за голода, а от мерзости и запахов. Крови, глаза бы которую сто лет не видели; органов, противно скользящих в твоих руках; и эмоций. Ты ломаешь людей так быстро, а потом ломаешься сам. Сначала в истерике заходясь извинениями, потом ржачем, а потом…       Потом ты кажешься пустым. От тебя снова веет грустью, как в детстве, и одиночеством. И мраком, где-то очень глубоко внутри. — Ага.       Джек вздыхает. — Тут не подалёку озеро, пройдёмся ещё немного.       На озере он отмывается от крови, хотя это не имеет смысла, разве что можно отмыть кожу, ибо засохшая жидкость порой натирает, или раздражает. А Джек, когда раздражен, может вытворить что угодно. Особенно если ты не призрак… а снова человек (нет, пожалуйста, нет), чувствующий боль. — Я устал… — Вода холодная, на глади отражается луна и близстоящие деревья. На озере ни души, кроме нас. Хотя, нет, вода не просто холодная, ледяная. Рука медленно погружается в неё, но не на столько сильно и долго, а потом проводит по лицу Джека, который вздрагивает. Немного надавливает, оттирая кровь с щек и подбородка. Халява. Хотя, мне стоило бы в ужасе забиться у деревьев и снова проклинать его, противно вереща и пуская слёзы. Ну или хотя бы просто скулить себе под нос.       Но ты не представляешь, что устал не один.       Просто заебало.       Всё.       От Джека несёт кровью и чем-то ещё, противным и гадким. Плечи у него острые и не слишком большие, но голова всё равно утыкается куда-то туда, где он ещё не успел запачкать кровью, пусть и не удобно. Ещё от Джека несёт шишками из леса, пылью и тоже потом. Последним, кстати, довольно сильно. Но превращаясь в призрака тебе становится плевать на запахи и всё остальное, только неприятное жжение где-то там, в душе, от увиденного. Наверное так жжёт души потерянных и заебавшихся существ?       Или пустых.       Глаза просто напросто слипаются, становится как-то хреново оттого, что ты не можешь плакать, а только усмехаться всему происходящему. И никак не по-доброму. Иронично, на грани срыва, и устало. — Я помню, как кто-то однажды махал мне рукой. — И почему у него такой, до дрожи пробирающий голос? — Ну, может махал, была привычка… Наверняка этот человек улыбался, так наивно и с ебучей добротой. И улыбался мне, монстру. — Последнюю фразу он сказал на выдохе, тихо. — И как забавно вышло… — Что сейчас этот человек убит тобой же? Ну да, очень. — Ты дура… — Знаю. Тогда в следующий раз предупредим похожую парочку так не делать, а то вдруг он тоже захочет сожрать человека. «Идиотина.»       Ну да, дура и есть дура. Безмозглая, мелкая, наивная, сбегающая от пьяного папаши. Хотя, с другой стороны, тот день был тёплым и светлым. И ты тоже улыбался, да так искренне, что внутри распирало не от удушья сломленности и досады, а радости. Радости за то, что монстру хорошо и он наконец-то улыбается. Очень широко.       И не убийству, а тебе.