Бесконечность на двоих

Вэй Ин — вечный двигатель. Застать ее сидящей на месте — возможность на уровне существования призраков. То есть, может быть, конечно, такое и бывает, но никто не видел. Ну, Цзян Чэн, наверное, видел, она ему все-таки сестра. Но больше никто. Вэй Ин, несмотря ни на что, красавица. Да, она вообще не красится. Говорит, мол, дурацкие заморочки. Да, ее внешний вид делится на две категории: распустить волосы, когда чистые, и в хвостик, когда лень мыть. Ну и что? Все равно красиво. Она сама по себе такая. Незабываемая. Глаза светятся, улыбка на солнце похожа. Лучезарно-яркая, веселая до невозможного. Вэй Ин вообще кажется одной сплошной невозможностью, пределом вселенной во всех вопросах. Особенно тех, которые про красоту. И характер. И поведение. И про все-все-все остальное тоже. — Не-сюн, а я красивая? Конечно. Конечно красивая, что тут спрашивать?! — Очень. — Льстишь, — хитро улыбается Вэй Ин и смотрит к нему в блокнот. Там, в принципе, ничего личного: цветочки какие-то, бабочки, листики поверх клеток. Чем еще на парах у Цижэня люди балуются. — Ого, красота какая! — ей нравится?! Правда?! Атомный взрыв в душе себя ждать не заставляет. Бабахает громко, так громко, что щеки краснеют. Во-первых, сам факт: кому-то нравятся его рисунки. Во-вторых, намного более важное дополнение: не кому-то, а самой милой, симпатичной и лучшей девушке на потоке! Хуайсан пытается нормально сидеть на стуле, а Вэй Ин продолжает вглядываться в наброски. Что-то там высмотрев, она приглядывается ближе. Если б только можно было… — А людей ты рисуешь? Естественно. Причем периодически в таких позах, что лучше никому не знать. Особенно ей. — Да. — А меня сможешь нарисовать, Не-сюн? Она мысли читает, что ли?! Хуайсан не удивился бы такому: слишком Вэй Ин необычная. Невероятная. Особенная. Можно долго продолжать. Но такой девушки мир еще не видел. — Конечно, — он тоже умеет улыбаться. Только хитро, как лис, все равно не получается. Скорее смущенно или неловко. Ну, наверное, потому что иначе он себя в присутствии Вэй Ин не чувствует. Когда она зовет прогуляться после пар, сердце сразу учится балету. И что, что с Цзян Чэном, какая разница. На самом деле Хуайсан никогда не гулял в компании, так уж жизнь сложилась. С парнем, который похож на девчонку, нормальные люди не то что гулять, разговаривать-то не хотели. А Вэй Ин не нормальная. То есть, смотря, что под этим понимать. Но в каком-то своем, особом смысле, кристально ясно — нельзя ее нормальной называть. Ведь «нормальный» значит «обыкновенный». Или «скучный». Вэй Ин ни то, ни другое. Не норма для девушки. Не норма для человека. Не норма даже для всей галактики. И это прекрасно. Издалека слышно разговор Вэй Ин с братом. Будет она еще оповещать его о третьем лишнем заранее, много чести. — А-Чэн, мы возьмем с собой Не-сюна? Или ты против? — Это кто? — сухо интересуется Цзян Чэн. — У него длинные волосы и тоннели в ушах, — быстро объясняет Вэй Ин. — А еще он рисует красиво. И разговаривать с ним интересно, и… — она замечает Хуайсана. — Не-сюн, иди сюда! Гулять с ними, оказывается, весело. И даже Цзян Чэн не кажется таким строгим, особенно когда Вэй Ин все-таки доводит его до белого каления. Тогда он просто взрывается и вопит так, что слышно на соседней улице. Треплет сестру по волосам и матерится с чувством, когда выясняется, что она забыла дома кошелек. Хуайсан молча достает свой и тоном, с которым нельзя спорить, говорит: — Ты все-таки девушка. Не волнуйся, я заплачу. Вэй Ин очень мило смущается. Говорит, что не надо, что ей неловко, но в настойчивости Хуайсану равных нет. Он все-таки платит за нее. И не важно, что только после агрессивного «Я верну, не думай!». Потому что фиг с ним, с новым скетчбуком, когда можно провести побольше времени с Вэй Ин. Вот так, ненавязчиво присев рядом на лавочке в парке. Без всяких стремных намеков, без подкатов и всего вот этого. Просто сидеть рядом — уже достаточно. Без Вэй Ин за короткий срок стало невозможно. Невозможно без невозможности. Зная, что предел дальше, не можешь жить в обычных рамках. Хуайсан приходит домой в семь сорок три. Минцзюэ готов его прибить за такое: пять раз звонил! Но все грозное настроение почему-то испаряется, стоит ему встретиться с братом глазами. Взгляд у мелкого впервые за последние лет пять чуть ли не светится, улыбка на лице какая-то дурацкая и странно счастливая. Сначала кажется, пьяный, но запаха нет. — Ты чего веселый такой? — Да так, — он все еще улыбается. — Ерунда. И оставляет брата в догадках на долгое-долгое время. На следующее утро волосы Вэй Ин превышают лимит естественной запутанности. Руки как-то сами собой достают расческу и тянутся к спутанным прядям. Хуайсан проводит по ним мягко и аккуратно, стараясь лишний раз не дергать и распутывать узелки пальцами, чтобы не будить задремавшую Вэй Ин. — Ты чего делаешь, Не-сюн? Рука дергается сама по себе, черная прядь выскальзывает из пальцев. Длинные, густые и шелковистые, если расчесать. А если еще маску сделать, то можно смело рекламировать шампунь. Но ей это, конечно, не надо совсем. — Волосы тебе расчесываю, сил нет смотреть. Вэй Ин сонно гладит распутанные волосы, не замечая, как у Хуайсана загораются глаза. — А можно я тебя заплету? — тихо просит он. Грех такой шанс упустить! — Пожалуйста? — Да заплетай сколько влезет, Не-сюн, — смеется Вэй Ин. — Только чтоб это потом расплести можно было, хорошо? — Всенепременно, — этого достаточно. Хуайсан принимается за работу, не замечая, как напрягается Вэй Ин. Ее волосы трогали всего несколько человек: она сама, мама, госпожа Юй и цзецзе. По странному стечению обстоятельств их никогда не касались парни. И почему-то думалось, что это должно быть больно. Должны были резко дергать, тянуть на себя, распутывать так, будто хотят непременно что-то оторвать. Они и сами такие: резкие, требовательные, сильные-сильные и нетерпеливые. Должно было быть, по меньшей мере, неприятно. Но не было. Потому что Не-сюн делал все легко и быстро. Прикасался ласково и аккуратно, дернуть лишний раз боялся. Заколки приделывал ловко, не царапая и не цепляя мелкие волоски. Вэй Ин расслабилась минут через пять. И почему-то задумалась. О Не-сюне. Такие парни бывают вообще? То есть, да, бывают, но не вот так же близко! Не так явно, не за соседней партой, не в этой вселенной (наверное). А такие — это какие, в конце концов? Такие — это вот такие. Как Не-сюн. Не Хуайсан. От него не пахнет одеколоном «Морозная свежесть», он не из тех, кто пыхтит день и ночь со штангой наперевес (хотя это тоже неплохо). Умеет красиво рисовать и заплетает ей косы. Волосы у него на ежика, как у А-Чэна в тринадцать, не похожи, а красиво лежат на плечах. Как у цзецзе, когда она первый раз постриглась. И сам по себе он какой-то…не очень вероятный. В хорошем смысле, естественно. — Готово, — он отпускает ее волосы и подает телефон. — На, посмотри. Вэй Ин завороженно смотрит на прическу. Вот это да! Это ж надо уметь такое сделать, вот что значит руки откуда надо. — Капец ты парикмахер, — восхищенно. — Как научился? — На личном опыте, — смеясь. Ну, в каком-то смысле, да. Когда брат на последнем курсе отрастил волосы, заплетать их было весело. Не очень весело было за это получать. И вот так каждый день. Каждый день они сидят на галерке, периодически гуляют вместо последней пары, пьют в столовой чай с лимоном. Сегодня тоже. В универе почти не топят, а горячий стакан приятно греет замерзшие руки. Хуайсан не понимает, как можно не есть лимон после того, как допил чай, и доедает он обычно за двоих. Зато можно лишние пять минут полюбоваться на Вэй Ин. На эту невозможную красоту с ясным взглядом и веселым смехом. — А-Чэн, ты гулять сегодня идешь? — Я же говорил, у меня зачет! Вдвоем сходите, ничего вам не будет! Вдвоем?! Вот это поворот…событий. Что делать и как быть — непонятно. Совсем одни ведь будут, без никого! Он сейчас-то взгляд оторвать не может, а наедине что будет? Хуайсан же никогда с девушкой один на один не оставался. С Вэй Ин тем более, они втроем всегда гуляли, Цзян Чэн внимание отвлекал. А теперь? Теперь Хуайсан пытается смотреть куда угодно, но не на нее. И краем глаза замечает, что незачем — она на него смотреть и не собирается. Она смотрит вверх, куда-то меж блеклых облаков осеннего неба, будто надеется увидеть лучики солнца. Она смотрит вниз, на шуршащие под ногами листья, видя в них что-то свое. Говорит все это время без остановки, обо всем и ни о чем сразу, и в потоке слов так легко заблудиться, что он почти упускает такие важные слова, после которых становится очень тихо: — Мне Лань Чжань встречаться предложил, — посреди разговора о банках и мыслях. Ни с того, ни с сего, помолчав только с минуту. В духе Вэй Ин, бесспорно, но сердце в груди замирает. Лань Чжань — живой холод. Вэй Ин — горящее пламя. Они друг с другом не выживут и часа, что об отношениях говорить?! Но Вэй Ин еще очень авантюры любит. И никогда ни с кем не встречалась. — А ты? — дальше слова где-то пропадают, в горле пересыхает. Сердце быстро-быстро стучит… — А я согласилась, — говорит непринужденно-обыденно, будто новости пересказывает. — Не все же без парня ходить. …и резко биться перестает. Все. Все, хватит с тебя, размечтался. Где ты и где она, честное слово — внутренний голос на брата чем-то похож. Не решался, видите ли. Сам виноват. Да хоть бы и решился, ей-богу. Она все равно бы не согласилась, ты ей не пара никаким местом. Красавица, умная, с юмором, за себя постоять умеет — такую девушку каждый захочет. И Хуайсан: обычный, ничем не примечательный, на девку похож, еще и тупит местами. Конечно, тут Лань Чжаня предпочтешь, он-то красавец писаный, отличник и староста. Идеальный, как ни взгляни. — Действительно, — прячет в усмешке горечь. — Тебе без парня нельзя, красотке такой…полезут еще, мало ли. — Ты за меня рад? — Очень, — и это правда. Он за Вэй Ин правда рад донельзя, ей же хорошо будет с Лань Чжанем, лучше парня и нарочно-то не придумать. Только вот грустно, что ему никогда такой высоты не достичь. Она о нем в этом смысле, наверное, даже не думала. И никогда не подумает, он не ее полета птица. Он вообще не птица, если поразмыслить. Сегодня Хуайсан домой рано приходит. Едва стемнело, брата дома нет. Хочется кого-нибудь избить, напиться и заплакать. Если избивать, то себя одного, сам же виноват. Напиваться нечем, идти неохота. Плакать не по-мужски. В конце концов, просто не спит всю ночь, пьет чай и смотрит на звезды. Ни одна из них не сравнится с глазами Вэй Ин. И дни тянутся почти также, но абсолютно иначе. Уже не получается лишний раз на паре поговорить — Вэй Ин с Лань Чжанем на первых столах вдвоем. Одиноко становится без нее, что таить, слишком одиноко. Они все еще дружат, но как-то не так уже. Без пламени, по инерции будто. У нее теперь «Лань Чжань» через слово, и Хуайсан не понимает, как не заметил, что она влюблена до безумия. «Сам влюбился» — шепчет внутренний голос. Еще и он нарисовался, без него кисло. На рисунки никто не смотрит теперь. Вместо того чтоб наконец-то Циженя послушать, он без остановки рисует. Рисует-рисует-рисует, и, как ни пытайся, на каждой странице одно и то же — Вэй Ин. По плечи и в полный рост, в фас и в профиль, в джинсах и в платье, но только Вэй Ин. Был бы один такой блокнот, так нет. Их за зиму три штуки ровно накапливается. Куда девать — неважно, все равно не увидит никто. Хуайсан их на подоконнике складывает, кактусом подпирает, чтобы не падали. Весна уже, солнце светит, канарейка в клетке и та надрывается. Любви по весне сильнее всего хочется, а он никак из головы не выкинет ее взгляд. И улыбку. И разговоры, и слова, и все-все, что было. Давно надо бы еще кого-то найти, но никого лучше в помине нет. Да и в принципе… смысл какой? Мысли свои он таки изливает, но всего-то бумаге. На корочке последнего блокнота пишет, надеясь забыть. Забывает про то, где писал, но что писал — не забыть. Не получается, хоть убейся. А Вэй Ин гуляет с Лань Чжанем. Он ей на женский день цветы дарит, Цзян Чэн говорит, что стихи пишет. Он ее и в универ, и обратно провожает, на машине подвозит иногда, целует в щечку прилюдно. У Хуайсана сердце каждый раз замирает, когда обнимаются. Нечему там, казалось бы, замирать, но замирает же. Но что-то у них не так. Не то чтобы видно ясно, приглядываться приходится, но заметно все-таки. То она не так посмотрит, то он больно уж строгое лицо сделает. Злорадствовать хочется, да не выходит. Вэй Ин потому что слишком меняется, не пылает почти, лишь изредка вспыхивает. А Лань Чжань, наверное, тут же тушит — незачем ему это. Холоду пламя не нужно. Небось, семья еще против, Цижень и на парах-то «вторую Цансэ» не переваривает, а с племянником милым подавно. Кончается все внезапно. Вечер обычный, брат по делам уехал. Сериал, еда, твиттер, что еще надо? И резкий стук в дверь. Вэй Ин на пороге стоит, глаза в пол. Ей неловко до ужаса, но домой не пойдет. Дома госпожа Юй скандал закатит, мол говорила тебе, сама дура, сиди теперь сопли вытирай. Естественно, он семью свою выберет, девчонку всегда есть где подцепить. Поматросит и бросит, кому ты такая сдалась, идиотка. Она сама это знает прекрасно. Наизусть все упреки выучила уже, но все равно неприятно. И больно, потому что ее вины ни грамма тут нет. Я, значит, тебя любой приму. Собой будь, я не против. А когда спросят «наследство или смутьянка?», выберу первое, девочку-то я всяко найду. Мразота. Подонок. Кто так делает?! Да хоть кто, все равно больно. Она ему так, для статуса, что ли? Мол, всем Лань Чжань хорош, девочки только не…а, есть! Точно всем-всем хорош, чтоб ты белые тряпки свои сам стирал! С черными носками. И цветы все можешь в задницу запихать, прекрасно выглядеть будет. Главное, справедливо. Расстались бурно, Вэй Ин сбежала честно. Дальше у Ланей в прихожей стоять, дурдом этот терпеть сил не осталось. Все в доме белое, чистенькое, наканифоленное, жители тоже. И тут Вэй Ин. Такую попробуй не брось, весь порядок же нарушает чихом одним. Хоть бы сказал, что делать не стоит, но нет. Не сказал, словом не обмолвился. Плакать еще по дороге хотелось, губу до крови пришлось закусить. Сейчас тоже приходится, не при Не-сюне же реветь. От дома Ланей до его квартиры ближе всего, а до дома еще два квартала. Скажет завтра Цзян Чэну, что с Лань Чжанем расстались, и все. Нет смысла дальше идти, а поплакать вместо пар дома можно. Один день отсутствия никто не заметит, но на лавке не хочется спать. Надеяться остается, что Не-сюн с братом пустят на ночь. Двери ей открывают почти сразу. Вэй Ин не хочет взгляд поднимать, в очередной раз презрение видеть. Она всю жизнь его видит, надоело до жути. Хоть и знакомо, приятного все равно мало. Вернее, совсем здесь приятного нет, как на нищую у паперти смотрят. Заслуженно иногда, но все же. Все же лишний раз больно себе самой делать никто не захочет. — Вэй-цзе? — удивленно звучит от двери. Сам Не-сюн, значит, открыл. — Можно на ночь? — без привета, не до этого как-то. — Я на полу могу даже, если места нет. — Можно, конечно. Заходи. Вечер не обычный уже. Вэй Ин тихонько чай пьет, а Хуайсан как только ни пытается волнение скрыть. Что такое случилось, что она к нему пришла ночевать? Спрашивать неудобно, не спрашивать тоже не очень. Ни вправо, ни влево шаг не сделать, посередине где-то весь вечер проходит. — Мы с Лань Чжанем расстались, — полушепотом говорит Вэй Ин, в потолок глядя. Двенадцатый час, время спать, но не спится. Удобно, конечно, в хуайсановых шортах и майке, на кровати двуспальной тоже ничего себе так, а заснуть все равно не выходит. Лань Чжань ее в девять ложиться заставлял первые месяца два. После чего честно забил и ложился вместе с ней за полночь, но в пять утра вскакивал исправно, даже если час назад легли. Лань Чжань чай горячий не разрешал разбавлять, дескать это не чай уже получается потом. Сам непонятно как кипяток пил и ее пытался приучить. Лань Чжань на специи в рисе чуть ли не с горкой скептически очень смотрел, будто это про инопланетян статья. Он в такое не верил. Ни в инопланетян, ни в специи, ни в то, что рис еще жив. Лань Чжань. Лань Чжань, Лань Чжань… — Лань Чжань, — неслышно произносит. И до того нестерпимо, что все-таки плачет. Бесшумно почти плачет, отвернувшись — старается Хуайсана не разбудить. Он-то, наверное, десятый сон видит, не то что некоторые. Вэй Ин чуть ли не одеяло приходится закусить, чтобы в голос не рыдать. Перед глазами от слез мутнеет, вся подушка мокрая уже, и холодно так, на озноб похоже. Грустно, что вот так вышло все. Сама виновата, никто больше, никто утешать не должен. А так чего-то хорошего хочется сильно, но никто ей давать его не обязан. Не обязан — не даст, значит. Больно. Резко вдруг замечает, что как-то тепло становится. И слезы мимо простыни куда-то падают. Не сразу доходит, что обнимают, да крепко так. — Ко мне повернись, — разбудила. Потом извинится, мысли сейчас не о том. Хуайсан в темноте на нее ласково смотрит, а глаза почему-то желтыми кажутся. Большие такие, добрые, сколько тепла в них, и все ей одной? Пальцем слезу стирает и обнимает крепче еще. Ладонь на затылок кладет, гладит мягко по волосам. Без слов говорит, что плакать можно сколько захочется. Вэй Ин дважды повторять не надо. Можно так можно, в слезах и засыпает, и просыпаться не хочется. Хочется навсегда здесь остаться, чтобы тепло не терять. И чтобы Хуайсан обнимал обязательно. Утро по будильнику наступает — на пары пора. Как назло, важное все сегодня, прогулять себе дороже. Оба идут все ж таки, причем к самой первой. Вэй Ин Лань Чжаня игнорирует демонстративно, на галерку садится. Цижень на нее как на пустое место смотрит. Явилась, мол, мерзавка, полгода жизни у человека отняла. Кто у кого отнял, вот это вопрос. На парах не грустно-не весело. Никак. Дома тоже никак будет, Вэй Ин понимает. Сегодня Хуайсан ее сам в гости зовет, будто наперед все знает. Чай уже не тихонько, чай на двоих и под детектив непонятный. Иначе совсем, не так плохо, как было. Еще лучше стать должно, Вэй Ин чувствует. Становится через неделю примерно, но с Хуайсаном она видеться не прекращает. До метро проводить, в кафе вдвоем посидеть, на выходных новый фильм глянуть. Много-много раз видятся, друг у друга ночуют, подарки дарят на праздники. И он все разы грустный какой-то. Будто не достает чего-то, большего хочет. Куда и зачем ему больше — кто б знал. Вэй Ин, например, не знает, но за собой замечает неясное что-то. Вроде бы Хуайсан друг, да не тянет как-то на дружбу это. Хочется обниматься, в щеки-в губы целовать, не отпускать одного никуда. И сам чтоб никуда не отпускал, обнимал в ответ, целовал по-всякому, по настроению: не страстно, так нежно, ласково или украдкой, куда получается: в щеку, в губы, в шею и ниже пусть даже. Ни с кем, кроме нее, чтобы не был никогда. Ни с кем нельзя то тепло, которое с ним рядом, делить. Он столько раз говорил, что все на свете беды с ней разделит, что Вэй Ин почти верит. Лань Чжань не такой был. Лань Чжань все мысли целиком захватывал, а Хуайсан в них свое какое-то место занимает. Словно ему и предназначалось оно, ему одному во всем мире. Его взгляду. Его улыбке. Его объятиям и теплоте. Ему полностью, без остатка. А чувство знакомое слишком, чтобы упускать из виду. Один раз влюблялась, мало? Не хватило? Не хватило — убеждается снова, когда ночевать зовут. Квартира ей как родная знакома, Минцзюэ опять дома нет. Опять они вдвоем на кровати, опять ночь, только майская, конец года почти. Вэй Ин посреди ночи за кружкой воды с подоконника тянется, а на пол книги какие-то падают. Одна раскрывается, и сразу понятно — рисунки. Рисунки, много рисунков, а Хуайсан смотреть никогда не запрещал. Одним глазком не страшно, верно ведь? «Одним глазком» до утра растягивается. Вэй Ин каждую страницу рассматривает, и с каждой страницей что-то все больше не так. На всех страницах девушка одна и та же, в разных позах, в одежде разной. Перед рассветом понятно становится, чьи там портреты, в солнечных лучах лицо нетрудно распознать. С ужасом свое собственное там узнает, и даты рисунков зимние. Так что же не так-то здесь?.. В последнем блокноте на корочке надпись какая-то. Нехорошо чужое читать, обидится человек, но Вэй Ин надо хоть что-то в этом понять. Почему в трех блокнотах она одна нарисована, что это значит все? Черной ручкой написано, хуайсановым почерком. Читать нетрудно, как печатные иероглифы почти. Вэй Ин. Я хочу разделить с тобой жизнь. Ты когда-нибудь это узнаешь? Не узнаешь, потому что расстроишься. А я тебя расстраивать не хочу. Но так хочу, чтобы ты целовала меня как Лань Чжаня. Тебе с такими как он только и встречаться. Улыбнись для меня хоть однажды. Я не против вечность этого ждать. Все это время, с начала самого курса, так долго, весь год почти он в нее влюблен был? И сейчас, может быть, все еще? Боже ж ты мой, как не заметить такое могла, слепая видать. Да и слепой бы увидел, а она что? — Ты чего смотришь там? — проснулся, Вэй Ин за плечо заглядывает, дышит тепло. Вдруг резко отшатывается, будто паука увидел на белом листе. И смотрит пораженно. Неожиданность. Кто ожидать мог, что это все адресат найдет? Как в кино просто, немая сцена воплоти: ни у кого слов нет. Вроде и хочется что-то сказать, а не придумывается подходящее что-нибудь. Каждый о своем думает, но смешалось все в голове у обоих. «Она узнала» — больше мыслей нет. Теперь она знает, что делать с этим знанием будет? Скажет, наверное, что «извини, не могу», а потом вид сделает, что не было ничего. Так легко же, так похоже наВэй Ин — легкомысленно, несложно, голову этим забивать не надо, живи да радуйся. Скольких она отшила за год? С ним так же сейчас сделает, помягче только немного. Все-таки друзья. Друзья. Давно друзья, но большего тоже давно очень хочется. Так давно, что со счета впору сбиться. Столько времени мечтать, чтобы ничего в итоге не получить. Никто не виноват, человека силой полюбить не заставишь ведь, но все равно тоскливо на душе как-то. Как свет солнечный за шторами спрятали, а открывать запретили — ни света, ни воздуха даже, темно и душно. Однажды задохнуться можно. Если Вэй Ин скажет, что не выйдет, он задохнется. Тишина давит и угнетает. Тишина страшнее всего, несомненно, потому что она — неизвестность. — Это правда? — дрожащим голосом. — Ты меня…правда? Не верит. Ничего нового, сам не поверил бы. Однокурсник по самые уши влюбился, ну не бред ли? — Правда, — сердце опять пируэты выписывает. — До последнего слова правда. Остается угадывать лишь — глаза сил нет поднять. Чтобы касание чужих губ ощутить, это не нужно делать. Хуайсан всю жизнь поцелуи горячими считал, но это холодно оказалось. И мокро. Целоваться он не умеет вовсе, Вэй Ин недалеко, похоже, ушла, но ничуть не хуже от этого. Хорошо как целоваться с любимыми. Странно, и душно уже оттого, насколько нравится. — Я тебя тоже, — отчетливо звучит. И тишина пресловутая растворяется, наконец, и не будет ее никогда, пока никто не один. — Я тебя выбираю, — зачем-то Хуайсан говорит между вдохами. — Никого больше. — Я тебе верю, — она в ответ смеется. — Честно-честно верю, — и в губы чмокает. А потом они одеваются в спешке, почти спутав рубашки — обе черные, что поделать, и вытачки там никто не рассматривает. В универ бегут сломя голову, за минуту до звонка заходят. Снова галерка, неизменно галерка. Но сейчас затем, чтоб не заметил никто, как Вэй Ин Хуайсану на коленку руку кладет. Коленки у него острые, плечи узкие, сам он весь какой-то чересчур тонкий, но странно изящный. Вэй Ин не замечала раньше, что по-своему он очень, очень красивый, что у него три родинки на левой щеке как три звезды в Поясе Ориона, что глаза почти золотом расплавленным поблескивают, когда он в ответ по ее бедру ведет. За пару они успевают и друг друга облапать, и препода выбесить до предела. Чжулю, кажется, вот-вот сожжет что-нибудь, но предъявлять нечего, конспекты в тетради есть. А со следующей благополучно валят в закат, потому что ну смысла нет штаны там просиживать. Если честнее немного, то не хочется просто сидеть, когда так много всего сделать можно. Нет, на будущее не забивает никто, настоящее всего-то важнее конца света кажется. Не кажется. Вечером решают пойти к Вэй Ин. Хуайсану стремно до ужаса парнем представляться, хоть и не просит его никто. Заранее стремно уже. У семьи Цзян квартира большая, в четыре комнаты. Двери Яньли открывает, и Вэй Ин ей на шею бросается с воплями «цзецзе!». Хуайсана за обе руки втягивают в прихожую, а через две минуты впихивают тарелку с божественным супом. — Перец надо? — Яньли улыбается так, будто поняла все. — Давай, цзецзе, — Вэй Ин сыплет в тарелку столько, что непонятно, как это есть. Но у нее на лице такое блаженство, что не умилиться нельзя. Ночь на фильмы уходит. Как назло, в доме жарко, приходится без маек сидеть. Цзян Чэн на этот стриптиз смотреть не хочет, спать идет рано. И правильно, потому что под третий по счету спин-офф «Служанки» целоваться весело, а друг друга в перерывах рассматривать еще веселее. Штаны никто не снимал, не сейчас это все. Хватит того, что лифчик у Вэй Ин черный, а грудь алебастрово-белая, и остатки помады вперемешку с вином в декольте стекают. На Хуайсана она так иногда смотрит, будто парня без верха не видела. Периодически зачем-то руками по груди водит, невзначай будто бы. Засыпают непонятно как и в пятом часу, благо суббота, не надо никуда. И завтра получается также, и послезавтра, и месяц целый подряд. А потом учеба на два месяца исчезает, и лишнего больше нет. Не все просто, как думалось — отношения все-таки в рамки загоняют. Никаких, конечно, «туда не ходи, вот это не делай»: Вэй Ин запрещать бесполезно, а Хуайсан и без этого лишний раз никуда не пойдет. Лучше будет пытаться нормально спеть под флейту, потому что Вэй Ин на ней так играет, что молча рядом стоять настоящий предел возможностей. Она сама ему когда-то пределом казалось, пределом всего, на грани. Теперь понял — за гранью. За гранью мира, не нужного никому. За гранью, и за эту же грань тянет его самого. Переступить ее только вместе можно. Переступают. Не сговариваясь, не обсуждая, переступают и все. Когда? Наверное, когда ясно становится, что встречаемся в себя столько включает, словами не описать. Подарки особенные, безделушки милые, самоделки нередко. Хуайсан что угодно так разрисует, рассматривать не можешь перестать. Вэй Ин в ответ для него песню пишет. Хоть и простенькую, но веселую, с переливами, чтобы красиво звучало. — Хочешь послушать? — риторический очень вопрос, после нового веера так вообще. — Хочу, — в глазах звезды сияют. Играет недолго, протяжно и радостно, все чувства в нескольких нотах. Музыка океан настоящий, любви и веры океан. И так, видимо, хорошо вышло, что Хуайсан украдкой глаза вытирает. Думает, не видно. — Ты замечательная, — обняв, на ухо говорит. — Я люблю тебя, — она его тоже обнимает: — Люблю тебя, — вторит вослед. И все по накатанной: поцелуи-поцелуи-поцелуи до посинения, но руки сами к ремню джинсов тянутся. Хуайсан обнимает за талию, пальцами под футболку лезет, застежку расстегнуть. Одежда сама по себе на пол как-то летит, белье вместе с ней. Раздевшись, оба друг друга с минуту разглядывают. Не то чтобы невидаль, просто волнение. Вэй Ин за саму себя стыдно, что там так долго рассматривать можно. Волосы ей распускают ласково, но руки у Хуайсана дрожат. Он больше нее волнуется, махровый же девственник, и даже презерватив нормально не может надеть. Вэй Ин улыбается, помогает сама натянуть, растянутую тоннелем мочку уха облизывает — мол, не томи, по бедру ведет пальцами и сверху садится. Так и ей легче будет, и ему тоже. Торопиться куда-то смысла нет. Они и не торопятся, все делают медленно, а от первого толчка все равно искры из глаз. Внутри все пульсирует и сжимается, горячо так, приятно очень. С Лань Чжанем даже так не было, не так хорошо, но Хуайсан чересчур горячий, отзывчиво-страстный, пламенный весь, и не сдержаться от стонов, когда толкается в который раз уже. Хочется ему на шее засос поставить, в исступлении сцеплять ладони, и повторять все это неистово, чтобы через вечность только в себя прийти. В первый раз их дольше пяти минут не хватает, но много раз можно еще повторить. И повторяют — дважды или трижды точно — пока не выдыхаются синхронно почти. Вэй Ин в себя и приходить-то не хочется, хотя ноги смыкаться никак не хотят и голова кругом. На груди Хуайсана лежать тепло, сердце у него стучит громко, дышит рвано, то короткими, то длинными вдохами. Волосы от пота к шее прилипли, в завитки скрутились, и последним поцелуй в лоб ощущается, нежный такой. Потом все стремительно исчезает в небытии. А просыпаются они в семь, по привычке студентов. Душ вдвоем принимают, ладно одним полотенцем не вытираются, да завтракать поскорее. На кухне Минцзюэ как ни в чем ни бывало чай пьет, яичницу на троих соображает. Хуайсан, завидев брата, пунцовый становится. Ему только смеются в ответ: — Сладкая парочка, кому сколько сахара? Чай остывший немного, но пить его приятно. На балконе потом со второй кружкой стоять, небо в преддверии грозы рассматривать — еще приятнее. Когда Хуайсан ее со спины обнимает и в щеку целует — еще, еще и еще. Сверкнула молния, грянул гром. Стало вдруг очень, очень легко. Так много времени впереди. Целое лето, потом еще осень, зима, и бесконечно по кругу. И бесконечность времени — на двоих.