Доброе утро

Всё началось с простого дружеского рукопожатия. А может и раньше? Тогда чувства Макса не были поддельными. На любого другого парня из пелетона ему было всё равно. Но не на него. Как будто электричество пробежало между ними в тот момент. И тогда Ферстаппен понял, что уже не сможет расстаться к его прикосновениям. Настолько убедился в этом, что перешёл к отчаянным мерам. Или это был не он? Не он же первый полез обниматься и целоваться, а потом увёз в отель подальше от возможных свидетелей. Или это всё-таки был он? Или алкоголь в его организме, ударивший в голову и до сих пор раздававшийся громким звоном? В любом случае, Макс совершил судьбоносный поступок, и теперь ему придётся взять ответственность за свои действия, поступить, как взрослый мужчина. Макс Ферстаппен больше не ребёнок. Не так рассчитывал он вступить во взрослую жизнь. Уж явно не со своим давним знакомым по молодёжным сериям в обнимку под одеялом, умирая от похмелья, стыда и всё равно мучаясь от желания повторить эту ночь. Он всегда ловил себя на мысли о том, что предпочитает девушкам парней. Но Макс и представить себе не мог, что его первым любовником станет Эстебан Окон. Пока пилот Red Bull сгорал со стыда, пытался как-то справиться с миллионом мыслей и нахлынувшим потоком эмоций, француз безмятежно спал. Сладко дремал и видел сны, наверняка, как побеждает на своей чёрной рено 21 века. Глядя на эту счастливую улыбку, Максу захотелось взять подушку и придушить его, но он сдержался. Надо было прошлой ночью так сдерживаться, подумал он, поймав себя на такой мысли. И всё-таки какой же ужас произошёл сегодня. Ферстаппен понятия не имел, что с этим делать. Единственная стратегия, которую он выбрал на это утро – тупо не шуметь, чтобы сомнительная личность, с которой ему угораздило переспать, не проснулась и не начала вдруг обсуждать с ним произошедшее, или снова клеиться к нему, или ещё что-то – извращённый мозг голландца какие только картины возможных исходов событий не рисовал, теперь ещё и приукрашенные реальными воспоминаниями. Как громко этот чувак орёт в постели, и как нагло совращает его! Чёрт, лучше об этом не думать. Но теперь сознание рисовало картину маслом – вот они стоят в церкви, оба в костюмах, готовятся обменяться кольцами и поцеловаться, вокруг все их родственники и друзья. Вдруг врывается его отец, кричит «этому не бывать, мой сын – настоящий мужик! Никто не запятнает репутацию нашей семьи!», разбивает бутылку и идёт в сторону жениха. Но тут между ними встаёт Тото Вольфф (Макс забыл, как выглядит батя Окона, поэтому, наверное, сойдёт) и говорит «пусть хоть один из нашей молодёжной программы будет счастлив», дёргает руль, и стены разъезжаются, а Макс снова открывает глаза – он и не заметил, как заснул. Перед собой он снова видит довольную физиономию француза. - Доброе утро, сладусь! - Я тебе сейчас покажу «сладусь». – Ферстаппен кидает в него подушку, вскакивает с постели, и только потом замечает, что в отличие от Окона он был абсолютно голый… И почему в жизни нет мужика, который тебе по радиосвязи говорит, чё делать и как поступить, чтоб не облажаться! Максу нужен не просто гоночный стратег, ему по жизни нужен стратег. Пока будто у него на одном плече сидит дьяволёнок и говорит «въеби ему», а на другом плече другой дьяволёнок твердит «выеби его». - Ааа! - «Ааа»? Это всё, что ты скажешь?! – Одной подушкой Макс прикрывался, другой пытался достать своего неудачного любовника. – Какого хрена ты творишь, грёбанный извращенец?! Ты нихера не выпил вчера, ты всё специально устроил. Это ты виноват, ёбаный пидорас! - Почему в жизни не запикивается мат? Фу-фу, милый! – Окон закрыл голову руками и почти сполз с другого края постели, едва сдерживаясь, чтоб не покатиться со смеха. Сдерживало только то, что разгневанный Макс местами действительно пугал. - Я тебя сейчас запикаю, гандон! - Уву, ты такой брутальный, когда злишься, Макс! – Последний удар пришёлся ему по челюсти, так как Ферстаппен уже не прикрывался – ему уже стало по барабану. Окон заныл, но улыбаться не перестал. Как же это бесит, он напрямую провоцирует! – Ауч… это было больно… пожалел бы меня, ночью не жалел, до сих пор жопа болит… - Сейчас не только жопа заболит. Можешь захлопнуться хотя бы на секунду и дать мне одеться? - …Нет? – Он убрал руку от больной челюсти и улыбнулся очень широко. Макс оскалился и отвернулся – единственный вариант не злиться ещё сильнее. - Я не гей. – Прошипел он сквозь зубы, натягивая трусы. - Хотел пошутить «но 20 баксов это 20 баксов», но у меня столько не было, хаха! - Не пизди, что ты там в своём «Мерседесе» год за еду работал. - Конечно, я же бомж! - Не меняй тему, чёрт возьми. - Хорошо! Ведь теперь-то мы съедемся, ты же не откажешь приютить своего бойфренда, Макс? – Он снова посмеялся. Но Ферстаппен шутку не оценил. В лицо француза полетел тапок. - Когда я решил пожать тебе руку в первый день тестов, я не вспомнил, насколько ты охуевшая боль в заднице. - Теперь боль в заднице буду испытывать только я, не переживай. Но можем попробовать по-другому! Дэн сказал, что тебе и такое нравится! - …чего? Наконец Ферстаппен перестал сомневаться в намерениях убить его. - Ну-у, Макс! – Он сделал жалобное выражение лица. Макс теперь не злился – ему стало противно. Благо, он был уже почти в одежде, так что мог спокойно уйти, куда захочет. Только вот уходить не хотелось. - Окон, ты сука. – Ферстаппен подошёл к нему, но вместо того, чтоб ударить в очередной раз (или попытаться), поцеловал прямо в губы и очень крепко. Француз сразу расслабил булки, его улыбка теперь была не противной и издевательски дразнящей, а скорее какой-то идиотской и счастливой. Макс на мгновение пожалел, что сделал его довольным, но было, с другой стороны, немного приятно. Ему нравилось целоваться. - Ты помнишь только мою фамилию? - Да. - Ну и кто тогда здесь сука? – Он улыбнулся веселее и обнял Макса, затащив обратно на постель. - Чёрт, мне иногда кажется, мы знакомы целую вечность, но ты никогда не перестанешь меня бесить, уёбище лесное. - Может, перестанешь материться, сладусь? - Когда перестанешь звать меня сладусей. - Понял, принял! - Какой послушный и хороший мальчик! – Макс цокнул языком и вдруг снова начал целовать его и лапать за все места. - Как быстро у тебя меняется настроение! Ну что, примирительный секс? - Да пошёл ты. Всё-таки Ферстаппен в душе ещё надолго останется ребёнком. Капризным и непредсказуемым.