Идеология

Денис зябко кутался в тонкую холщовую куртку, когда впервые над ним пошутил Макс. Он позвал мальчика под высокий сиреневый куст, якобы, чтобы вместе укрыться от дождя. Когда Ден робко улыбнулся и сказал «спасибо», скромно глядя на одноклассника из-под пушистых рыжих ресниц, тот отпустил ствол, который до этого держал в смуглой руке, отбежал, и на Дениса обрушился град из холодных капель. Максим смеялся. Тогда им было лет по девять. Денис ещё был октябрёнком, а мать Макса только начинала пить. Максим не стал «заклятым врагом» Лесникова. Уже позже, намного позже, Ден понял, что тот просто таким образом привлекал к себе его, Дениса, внимание. Он даже завуалировано защищал его от откровенных издевательств. Это Денис понял сразу: он, всё же, умный мальчик. На одни пятерки учится. К пятому классу «шутки» Флегмы стали гораздо более злыми, почти жестокими и превратились в те самые «откровенные издевательства». Хотя и к ним Макс относился ревностно. Он никогда не задирал рыжего при других ребятах. Впервые подрался Максим в том же году, опять же из-за Дена. Выборкин столкнул компот Лесникова со стола. Мальчик только заправил неприлично отросшую медную прядь за ухо, потупил взгляд и открыл рот, чтобы сказать что-то, начинающееся с «послушай», но ему помешал Макс, схвативший обидчика за ворот превосходно выглаженной рубашки. Выборкин учился в седьмом классе и был намного выше и сильнее Флегмы, но тому это не помешало в самое покрытое прыщами лицо выплюнуть «извинись». Дракой, в прочем, это было назвать сложно. Друзья Выборкина бы избили Макса, если бы не дежурный пионер. Денис в тот момент почувствовал себя очень странным образом, так, будто никого и ничего, кроме перекошенного гневом лица одноклассника не существует, и это было приятно. В тот же вечер, после того как Денис бережно промакнул йодом все ссадины на смуглом детском лице, Макс целенаправленно испачкал его новую, снежно-белую водолазку. Ден каждый раз ненавидел себя за то, что отвлекался на уроках на Максима. Когда их посадили вместе это стало просто невыносимым. Шестой класс в курсе биологии Денис любил больше всего — очень уж ему нравились растения. Но он не мог отрицать, что (на самом деле оскорбительные) шутки Макса про старого учителя биологии нравились ему тоже. Скорее всего Иннокентий Филиппович даже был ветераном, но не смеяться над карикатурами приятеля на полях Денисовой тетрадки становилось труднее с каждым днём. А пару раз рыжий поднимал глаза и видел, что Макс тоже на него смотрит и улыбается, прежде чем резко опустить глаза. Иногда Денис улыбался не столько потому, что было смешно, сколько из-за того, как приятно и странно тепло ощущалось видеть Макса таким, а не озлобленным, ссутулившимся, хищно смотрящим из-под редких бровей. То, что они теперь, вроде как, были в относительно приятельских отношений не прекратило издевок со стороны Максима. Он сам ронял денисов компот на денисовы брюки цвета ночного неба в феврале с идеальными стрелками. Только теперь эти подначки ощущались больнее, чем раньше. Казалось бы, Денису следовало отрастить за все это время кожу потолще, привыкнуть, но вместо этого он чувствовал себя гораздо, просто парадоксально более уязвимым. Но ещё тяжелее было в то субботнее утро, когда Макс не пришел на алгебру в начале седьмого класса. Шутка была в том, что если Флегма и любил что-то в этом мире, то это была математика. Денис почесал затылок и попросился выйти: дома Макс долго оставаться не любил, так что если он и прогуливает первый урок, то, скорее всего, просто спит в туалете. Второй любимой вещью Макса было спать, Ден понял это еще в пятом классе, когда тот спал почти на всех уроках. Мальчик вошел в комнату, покрытую грязно-оранжевой плиткой с рядом раковин и кабинок. Кажется, пусто (Макс обычно спал на подоконнике). Денис уже собирался уходить, как послышался задушенный всхлип. Новоиспеченный пионер нахмурился. — Макс? — он и не заметил, как дрогнул его собственный голос. Послышался ещё один глухой всхлип, как если бы издавший его, закрывал рот рукой. — Макс, это ты? — Проваливай, Ден, — голос Флегмы звучал резко и совсем не так, будто он плакал. Но Денис затылком чувствовал слезы в чужих словах. Он открыл дверь предпоследней кабинки. Сидящий на бачке Максим и правда старательно утирал нос. Сумасшедше-зеленые глаза грозно впились в миндальную щёку Дениса. — Я, я ж-же сказал, с-, св-, — у мальчика сделалось такое лицо, будто бы он сейчас взвоет, и он откинулся лохматым затылком на холодную стену. Зубы за болезненно искривившимися пухлыми губами казались куда белее унитаза под грязными мальчишескими ботинками. Рот Дениса как-то сам разомкнулся, густые брови изогнулись домиком, мальчик прерывисто глубоко вдохнул. Он подошел к однокласснику и положил ладонь на чужое плечо. Макс стал медленно скручиваться, вцепился в густые волосы на своем затылке, подтягивал колени к груди, а грудью тянулся к коленям. Ден провел рукой по сутулой спине, а потом и вовсе обнял мальчишку одной рукой. — Это, — ему пришлось ещё раз глубоко вдохнуть, только теперь осознанно и более оперативно, — ты это из-за родителей? Послышался скулёж, за которым последовал резкий кивок. Денис пару раз успокаивал Галю из его отряда, которая училась на год старше, когда её обижал мальчик, что ей нравился, но Макс не был девочкой, и его не обижал кто-то, кто ему нравится, его обижали дома, а это в разы сложнее. Пионер не был уверен, что это сработает, но всё же попробовал: — Всё будет хорошо, Макс, — он зарылся пальцами в чужие волосы, — ты со всем справишься. На несколько бесконечных секунд, что Ден гладил Флегму по голове, тот прекратил дышать, как-либо шевелиться и издавать любые звуки. Это было почти пугающе, но больше, сложное чувство, сложное слово, скорее умиротворенно. Но будто бы это могло длиться хоть сколько-нибудь долго. Макс диким зверем вскочил, оттолкнувшись ногами от сидения, и вжал мальчика в стену, едва не отрывая его воротник, заставил смотреть на себя. — Я не знаю, что тебе нужно, и как ты будешь это против меня использовать, но проваливай, Лесников, — из его рта странно пахло, а на щеки брызгала слюна. Тело Макса было ощутимо жилистым и горячим, было видно каждый полопавшийся капилляр в желтоватых белках и каждый миллиметр, на который уменьшался, стремясь к сингулярности, зрачок в ореоле опасно-зеленой радужки. — И если хоть кто-нибудь об этом узнает, твоя жизнь превратиться в абсолютный Ад, и пионерский галстук тебя от этого не спасет, сопляк, — и, толкнув его в самый угол так, что Ден больно приложился плечом, выбежал из помещения. В этот день Максим не рисовал на его полях карикатур, а сам Денис находился в некоторой прострации. Галя, будучи в курсе, что мальчик скорее более, чем менее, остро реагирует на происходящее, очень переживала и всячески пыталась его подбодрить, решив, что ему грустно. А в рыжей голове не вертелось особо мыслей кроме «какие, всё же, мягкие волосы», «какие, все-таки, яркие глаза», «как же, блин, обидно». А в понедельник Макс нарисовал чёртика на полях соседской тетрадки. Ден не был уверен, просит прощения ли Флегма, или утверждает, что больше не злиться, но в ответ нарисовал листочек в углу тетради с неначерченными полями. Извинения приняты. И ты меня прости. А зимой Макс позвал его гулять. Они сидели разгоряченные на холодном снегу, едва сняв коньки, у самого края катка. Смеркалось. За праздным катанием и даже несколькими играми в хоккей — Максим оказался довольно недурным игроком — с местными мальчишками и парой девчонок день пролетел незаметно. Денис посмотрел на темнеющее небо и всполошился. — Ой! Ой, а тебя твои не потеряют? — Нет, — последовало резкое, едва собеседник сказал слово «не». Макс вздохнул и произнёс в разы спокойнее: — нет. А твои? — Ой, да брат у бабушки, у них карантин в классе, а родители на дежурстве оба, — Денис решил не задавать лишних вопросов по поводу домашних приятеля. — Но все равно не стоит поздно возвращаться, это может быть опасно. Тебя проводить? — Я, — мальчик поёжился, — я ещё погуляю немного. Позже, гораздо, гораздо позже Денис сам себе поражался, как он быстро всё понял. — Маме нравятся все мои друзья, а папа вернётся только вечером, так что может ты хочешь остаться у меня? А то поздно уже, а до тебя идти дальше, да и по одиночке страшно. В по-летне зелёных глазах угадывалось придушенное, но необъятное и отчетливое «спасибо». О слава прогрессу, слава центральному отоплению! В квартире было тепло, почти жарко. Денис старался не смотреть слишком жалостливо на тонкие осенние ботинки Макса, а только поставил их у батарей вместе со своими сапогами. Он открыл холодильник и критически взглянул на содержимое. — Ам, ты уж извини, ничего готового нет. Но мы можем приготовить вермишель с тушняком! — желудок мальчика заурчал поддерживая эту мысль. Денис засмеялся и повернулся к приятелю. — А ты что думаешь? Макс пожал плечами. Он обычно обходился хлебом или бульоном на кости, в хорошие дни — и тем, и другим. Денис об этом узнал, потому что тот, потупив взор в этом признался. — Ну, — ему не хотелось снова ругаться, поэтому он пожал плечами, наклонил голову и слегка улыбнулся. — Так ты откроешь банку? Я пока воду поставлю. — Нет! Нет, Макс! — говорил Денис отталкивая одноклассника от кастрюли. — Тушенка в самом конце! — Но почему? — Ну… ну потому что! Макс закатил глаза. — Раз тебе нечего делать, — начал Ден почти ворчливо, — можешь мешать макароны. Я пока чайник поставлю. В прочем, долго стояние у плиты Флегму не занимало. Уже через минуту он жевал стянутые со стола курабье. Лесников дал ему свою волейбольную футболку и постель: пусть сам стелет, он слишком устал. Но усталость как рукой сняло, когда Макс спросил, почему Денис так уверен, что запросто выживет в лесу. И тогда тот ему до глубокой ночи рассказывал о том, как согреться, добыть еду или развести огонь; рассказывал о сортах древесины и ориентировании: по мху, деревьям, звездам. А Макс улыбался, натягивая одеяло до подбородка. Они гуляли весь июнь, когда у Дениса появлялось свободное время; иногда, когда не появлялось, потому что Ден пионер, у него много забот, а Максу было скучно. Но Дену уже исполнилось четырнадцать в мае, он был довольно взрослым и смышлёным, чтобы видеть по светящимся глазам друга под старательно нахмуренными бровями, каждый раз, когда они виделись, что тому не было скучно — он просто скучал. — Он постоянно торчит у бабушки, — сказал Денис, облизывая снизу стаканчик подтекающего мороженого. — Мне кажется он, ну — мальчик замялся, — верующий. Макс так широко раздвинул веки, что казалось, будто его глаза, по цвету напоминающие весеннюю берёзу, сейчас вываляться из глазниц. — Данил? В вашей-то семье? — Сам не знаю, как так получилось. — М, смотри, какое небо ништяковое! Разгорался закат. Каких цветов там только не было: от золотисто-желтого наверху до малинового у самого горизонта, с каким-то похожим на кожуру мандарина оранжевым по середине. — Ой, на наш флаг цвет похож! — У тебя все патриотическое? — А как иначе? Макс закатил глаза и поправил смоляную гриву. Он усмехнулся. — Ну вот тот, — мальчик буквально ткнул пальцем в небо, — похож на твои волосы! — Ден, в ответ на это, скептически нахмурился. — Ну не знаю, Макс, мне кажется, у меня скорее медные волосы. — Ну ночью или в электрическом свете может и да, но сейчас такие, я тебе точно говорю! А днём в солнце вообще как огонь. — А твои всегда как космос черные. — Нет, — протянул друг. — Космос совсем не черный, он каким только ни бывает. Они как черная дыра! Не выпускают свет. И тебя не отпустят! Мальчики рассмеялись. На июль Денис уехал в лагерь. Заниматься всяким полезным было здорово, очень! Но больше всего ему нравилось в походах: там-то он мог проявить себя! И не только себя, парню нравилось чувствовать себя частью команды, думать о большом советском механизме и о том, как здорово он будет его двигать потом, когда сам станет вожатым и будет направлять талантливых идейных пионеров на нужный путь. Но действительно постоянно он думал о Максе, хотя часто сам не отдавал себе в этом отчет. «Вот как приеду, всё-всё расскажу Максу! А Макс там, наверное, скучает без меня. Надеюсь, его никто не обижает. А вот над этим бы Макс посмеялся». Когда Денис приехал, Макс вовсе не смеялся. Максу вообще ни с чего не было весело, и гулять он не ходил, а жаль, август выдался довольно свободным. Ден попробовал узнать, что случилось, когда увидел синяк на шее у затылка, уходящий в густые темные волосы, но друг ударил его. Видеться не хотелось ещё с неделю. Лесников не злился на Максима, нет, за что на него злиться, он злился на себя. Знал же, что нельзя так неосторожно с ним себя вести. Тогда он впервые сравнил одноклассника с собакой: тот забыл, как пахнет Денис, и ему понадобится время, чтобы вспомнить. На фоне заката ссутулившийся Макс в тонкой футболке с длинным рукавом где-то на полпути к вершине балки, под непрямым углом торчащей из-под земли, казался похожим на античную скульптуру из учебников по истории: флегматчный, под стать фамилии, кудрявый, с выразительными чертами лица; в то же время он выглядел слабым и потерянным: глаза, почти скрытые за пушистой смоляной шторкой, ничего не выражали, брови были чуть сведены, плечи опущены. Денис сел рядом и положил на колени гитару. — Я в лагере научился Высоцкого играть. Хочешь послушать? — Ты.. ты умеешь “Он не вернулся из боя”? Денис кивнул, и друг ответил ему тем же. — Мне четырнадцать во вторник было, — сказал школьник, почесывая скулу, когда Лесников закончил. — Правда? Макс, ну чего же ты не сказал! — он звучал почти обиженно. — Не хотел навязываться. — Макс, ты же мой лучший друг! Денис сам не понял, почему, зачем и как это сказал, но ощущалось правильно: никого ближе Макса у него, во всяком случае не было. А у Макса и подавно вообще никого не было. — Правда? — Флегма растерянно нахмурился, осмелившись посмотреть на собеседника своими бесконечными в закатном свете глазами. — Да когда я тебе врал? — мальчик улыбнулся. Он снова посмотрел на небо. — Сегодня родители на работе, но Данил хотел девочку привести. Не хочу ему мешать. Ночь чудесная будет, давай не пойдем домой? Макс покивал, всё так же растерянно улыбаясь. И случилось то, чего Денису весь июль хотелось: они гуляли по бортикам выключенных фонтанов, ели припасенные рыжим конфеты, бегали друг за дружкой в парке, и Ден рассказывал о лагере, а Макс кивал и что-то говорил о мотоциклах, и много смеялся. — Пойдем, кое-что покажу, — сказал Максим, перед этим задумчиво посмотрев на небо. — Шевели граблями, Ден, пока не началось! — вопросы о том, что же должно было начаться, парень, разумеется, игнорировал, только схватил друга за руку и куда-то потащил, через улицу, через дворы, вверх по подъезду. — Полезай, — сказал он, кивая на люк. — Это может быть запрещено, Макс, и не даром: лезть на крышу дело опасное. — Денис, блин, никто никуда не уйдёт, пока ты не залезешь. И время, время, Ден, давай! Оказалось, Макс даже слишком торопился: пришлось подождать пару минут, прежде чем разгорелся рассвет. Денис завороженно приоткрыл рот. Спящий ещё город выглядел и пах по-особенному: улежавшейся за ночь пылью, росой, остывшим металлом заводов, утихшими реактивами НИИ, высохшей типографской краской. Покоем. Совсем скоро проснутся первые рабочие и пойдут печь булочки, печатать газеты, а потом ведущие новостей заговорят по радио о погоде и том, как поднимается великая советская целина; а еще потом, а может и чуть раньше, заботливые жены и матери подвяжут волосы и напевая что-то живенько станут жарить на завтрак омлеты и блины; а к восьми утра загудят промышленные станки, вырезая детали ракет, и заскрипят ручки школьников и студентов, и станут ученые разрабатывать топливо для этих ракет, и зашуршат чиновничество своими бесконечно важными бумажками. Это тоже красиво, это жизнь, но сейчас Денис чувствовал себя особенно, чувствовал, что на своем месте. Здесь, над спящим, пахнущим свежестью городом, ловя лохматой макушкой и конопатыми скулами розовато-оранжевые первые лучи, держа за руку улыбающегося Макса. Хотя Ден, конечно, не в курсе, что Макс тоже там, где нужно: восторженно смотрит на восторженного друга. Осень ударила под дых холодом. Мальчики кутались в свои не по сезону тонкие куртки. Максим сильной рукой держал над головой сиреневый куст в попытке спрятаться от дождя. — Ну нет, — сказал Лесников, смотря на это. — Ты меня в третьем классе уже так подколол. — Чего? — товарищ пораженно прищурился. — Не валяй дурака и иди сюда. В третьем классе, нашел, что вспомнить! Денис немного помялся, посмотрел в сторону библиотеки, из которой их точно выгонят, сырыми и без читательских билетов, на школу, где строгая вахтерша тоже будет им не рада, и все же подошел к Флегме. При ближайшем рассмотрении, в его глазах плясали чертенята, водили хороводы бесы и жгли костры домовые. Макс отпустил ствол и рассмеялся. Только в этот раз он не убежал: ледяные капли осколками осыпались за шиворот им обоим. Ставшая Максиму в разы роднее собственного обиталища квартира Дениса согревала наличием ветродуйки, обдающей жаром ноги, теплым сладким-пресладким черным чаем, толстыми стенами и наличием самого Дениса, буднично ставящего ещё один чайник, говорящим своим звонким, высоким, теплым не как чай, но как потрескивающий костер, мальчишеским голосом, что если они продолжат в том же духе, то разорятся на заварке и газе. — Ты сегодня останешься? Мама не против. Ну, вообще она спит, но мы недавно об этом говорили, она никогда не против. Вот. Так ты, ну, здесь сегодня? — Угу, — Макс кивает и старается не улыбаться, смотря на Дена. А потом они как и, кажется, столько нет звезд на небе, вот как столько раз до этого, забираются вдвоем на панцирную кровать, прижимают руки к груди, переплетают ноги, чтобы было теплее — у Дениса вечно холодные ступни —, и тихо говорят о чем-то, пока не заснут под странные взгляды Данила, читающего какие-то только ему понятные книги, Макс у стены, а Ден — с краю. Зимой Лесников уезжает на соревнования — он с чистой совестью может утверждать, что хорошо играет в волейбол. А когда возвращается обнаруживает друга с довольно внушительной ссадиной на скуле. Не то, чтобы Макс переставал драться в присутствии Дена, но обычно он получает гораздо менее серьезный урон, да и именно такой формат происшествия бьет в спину своей неожиданностью. Но куда больнее совсем другое: Максим был кошмарно подавленным. Он не смеялся и не болтал с Настей на уроках, он не смешил друга едкими комментариями. Он даже не спал! Не скидывал ничей компот со стола и не просиживал уроки со старшеклассниками в туалете. Денис некоторое время не решался спрашивать, что произошло, подумав, что тот снова бросится с кулаками или, что похуже, обидится, так что просто отвлекал друга как мог: рассказывал про стенгазету, что они готовят с отрядом, про то, что было на соревнованиях (они заняли второе место), даже принес ему кубик рубика и спросил, как решать уравнение, хотя сам был вполне в курсе. И всё же, Ден не выдержал и, когда они прогуливали музыку на подоконнике в туалете, спросил что случилось. Макс пожал плечами и ответил: «Да так, нацики эти…» Вот оно в чём дело. Лесников и раньше видел, как ребята намного хуже самого Максима, звали его «цыганенком», «шафкой», свистели вслед. Пионер взял друга за руку, а тот благодарно её сжал и положил голову на чужое плечо. Денис уткнулся носом в копну мягких, пахнущих хозяйственным мылом волос и непроизвольно улыбнулся. Макс вдохнул, будто бы хотел что-то сказать, но не сделал этого. И тогда сказал Ден. — Я скучал. Макс в ответ фыркнул, сильнее сжал чужую ладонь, казавшуюся ужасно бледной по сравнению с его собственной, и, еще теснее уткнувшись носом в изгиб плеча товарища, кивнул. Я тоже. Весной видеться где-то кроме уроков едва ли удавалось. Так получилось, что самый старший пионер в школе очень серьезно заболел и слег в больницу на два месяца, и старшим оказался Денис. И дело было не только в возрасте: тому самому хотелось во всем участвовать, да и он был довольно ответственным, по крайней мере так говорили старшие. Поэтому организация всех весенних праздников, субботников и мероприятий ложилась на хрупкие, покрытые веснушками, бледные мальчишеские плечи. — Ты же что-то пишешь, и даже неплохо, если судить по тому, что ты мне показывал, — сказал Ден, перебирая волосы друга руками, и варианты в голове, кого бы ещё привлечь к концерту на Девятое мая. — Не хочешь поучаствовать? Стопы Макса свисали с панцирной кровати. Они оба довольно сильно выросли за этот год, но Флегма так и не стал выше своего друга. Зато он был куда сильнее, будто бы все, что у Дениса шло на удлинение его и без того бесконечных тощих ног, у него уходило в ширину плеч и крепость мышц. Макс хмыкнул. — Я пацифист. — Чего? Не неси чепухи, Макс, в СССР одна идеология. — Ага, марксистко-ленинская, да, я в курсе, — он перевернулся на бок и уткнулся носом в чужой плоский живот, опаляя его жарким дыханием. — Да, и в ней ни слова о пацифизме, наоборот, если Родина призовет ты должен будешь взять в руки оружие, — мальчик вздохнул. — Опять шатался где-то всю ночь? — произнёс Ден тоном возмущенной заботливой клуши. — Да. И я не буду участвовать в твоем тупом концерте, потому что играю на соревнованиях, приуроченных ко Дню победы. Физручка как-то пронюхала, что я хорошо играю в баскет. Я сделал уроки, Ден, давай поспим, а то я тебя насильно вырублю. Отказать хнычуще-угрожающему тону и, светящимся сквозь ткань денисовой футболки и завесе кудрявых волос, утомленным глазам друга не представлялось возможным. Лесников вздохнул и сам не заметил, что посмотрел на друга так ласково, как не смогла бы ни одна мать, даже Родина-мать. Максу сдавило грудь. — Спи, — сказал пионер, накинул скомканный в углу кровати плед на товарища, снова запустил руку в чужие волосы и стал читать. По стеклу стучали крупные холодные капли, где-то заливался смехом гром — и куда Данил пошёл только в такую погоду? —, герой книжки говорил, что злых людей не бывает, что люди кажутся нам злыми ровно в той степени, в которой они на самом деле несчастны. Денис был с ним абсолютно согласен. Он заправил за смуглое ухо мягкую прядь, погладил высокую по-кошачьи скулу и улыбнулся, хотя изо всех сил старался не улыбаться. Если это работало и в обратную сторону, Ден — самый добрый во всем свете человек. По крайне мере, пока на его коленях дремлет Макс. В этом году Денис уехал в июне. Уже к середине второй недели он начал сходить с ума от того, как скучал по другу. Он дежурил в столовой и думал, как там Макс, разжигал костер и думал, что Макс бы фыркал, сидел на огоньке и думал, что Макс бы соврал что-нибудь, чтобы от него отвязались, взбирался по склону и полагал, что Макс бы ворчал, плавал и думал, что Макс бы свистел ему в след, делал зарядку и знал, что Макс еще спит, играл в правду или действие ночью с соседями и был уверен, что Макс каждый раз выбирал бы действие. Ещё он познакомился с девочкой. Они проводили довольно много времени вместе и даже танцевали медляк на дискотеке, но когда та полезла целоваться, Денис отпрянул и честно признался, что она ему не нравится. Девочка была хорошая: все поняла, улыбнулась и не стала с ним хуже общаться. Лесников сам не понял, почему же она ему не приглянулась: золотистые мягкие волосы, большие льдисто-голубые глаза, мягкие на вид нежно-алые губы, осиная талия, хрупкие плечи и едва заметные веснушки на носу и щеках. Да и характером вышла! Вся из себя покладистая, спортивная, начитанная. Позже он ей же признался, что, наверное, ему больше нравятся зеленые глаза. На вопрос о том, не это ли цвет глаз его подружки, Ден возразил, что никого у него нет и в ответ получил «Ну да-а. Скажи это своей мечтательной улыбке, приятель». По возвращению Денис ожидал, что Макс снова отвык от него за месяц и будет пригибаться к земле ещё с неделю, но стоило ему разгрузиться, отоспаться и выйти из подъезда, чтобы найти товарища, на него налетел вихрь в синей футболке. — Макс! Ахах, Макс, ну тише, задушишь же! — и тоже обнял друга. — Ден! Ден, черти, я так скучал. Середина июля получилась нагруженной: благотворительные и добровольческие мероприятия не дремлют, так что пионер освобождался лишь к восьми вечера, падал на кровать и засыпал без сновидений. И какого же было его удивление, когда в дверь стали долбиться в — мальчик бросил взгляд на настенные часы — в половине второго ночи?! Родители уехали в отпуск, решив, что могут оставить довольно взрослых детей одних, а Данил свалил на какую-то вечеринку. Так что загадочный стук в дверь показался Денису довольно угрожающим, и он взял скалку, спрятав её за спиной, прежде чем пойти открывать нежданному гостю. — Ден! Ты открыл, отлично, — Макс по-хозяйски ввалился в чужую квартиру и схватил друга за плечи. — Одевайся, я должен тебе кое-что показать, — он посмотрел на скалку в руке Дениса и изогнул бровь. — Ты что-то готовишь в два ночи? Тебе что, нужно испечь печенье для какого-то завтрашнего мероприятия? Нет, я конечно знал, что вы ребята те ещё чудики… — Макс, я не уверен, что бежать куда-то так поздно это хорошая идея. Данил свалил, так что в твоем распоряжении целая кровать, и давай, слушай, давай просто, — Максим положил ему руку на рот. — Ты одеваешься и идешь со мной. Это не обсуждается. И зубы почисть. Денис рассчитывал, что Флегма снова потащит его на какую-нибудь незапертую крышу, но в этот раз он удивил его ещё сильнее, и теперь они стояли в подвале с обшарпанными стенами и низким потолком у какой-то ржавой двери. Макс с силой постучал кулаком, другой рукой держа руку одноклассника. — Флегма! — показалась голова. Голова широко улыбалась, от неё несло спиртом, а скулы заросли щетиной. Парень перевел серые глаза с полопавшимися капиллярами на Дена, пару секунд повсматривался и нахмурился. — Ты что, привел к нам пионера? — Как ты понял? — ответил шокированный Денис. — По глазам верного щенка, — пренебрежительно плюнула голова. — Фил, если он не войдет, то я тоже. Он мой лучший друг. — Пионер? — он звучал ещё более пренебрежительно. — Фил, — теперь уже Макс откровенно рычал. Фил поджал губы, цокнул языком и все же открыл дверь шире. — Осторожно, ступенька! — крикнул он, хватая друга за локоть. Хорошо, ведь если бы не этот жест, Денис раскрошил бы себе конопатый нос в песок о бетонный пол воняющий пролитым пойлом с пятнами рвоты и крови по углам. Макс и Фил пожали друг другу руки и даже обнялись, и Фил сказал: — Быстрей устраивайтесь, у Мэлса новые стихи! Ден быстро понял, что происходит. На стенах висели плакаты: красно-черные прямоугольники, рок-группы, пацифики, радуга, какие-то английские слова и многое другое такое. А когда Мэлс принялся говорить что про «свободу», «лав из лав», что бы оно ни значило, «глобализацию» и «кроваво-алую простынь на клетке» сомнений совсем не осталось. — Его, кстати, на самом деле зовут не Мэлс. Он так назвался для подчеркнутой иронии, — сказал Макс, опалив ухо Дена горячим влажным дыханием. Было тесно и душно, и будто бы Макс прижимался к нему так плотно, чтобы не прижимались остальные — пьяные и незнакомые. — Макс, я не думаю, — начал было Денис, стараясь повернуться к другу, но тот отвлекся на подошедшую девочку с цветными волосами. В ответ на «здорово, Макс!» он притянул её за талию и, под заливистый высокий смех, смачно поцеловал в скулу. — Привет! Хей, детка, не принесешь нам пива? Девочка сначала фыркнула: «сам себе принесешь, инвалид!», но затем сменила гнев на милость и сказала: «ладно, сек». На вопросительный взгляд Дениса он пожал плечами, мол она любит внимание. И тут их по плечам кто-то хлопнул со спины. Макс развернулся и, предварительно ударив в плечо, обнял, очевидно, друга. — Нил! Ты чего так быстро? Черт возьми, рад тебя видеть, ублюдок! — А я-то как! Роб внес залог, я ему по гроб жизнью обязан. — А где он сам? — Трахается, скорее всего. Он приходил с девушкой. Денис попросил бы следить за языком парня, такого же высокого и тощего, как он сам, если бы не два «но»: он потерял дар речи, и он не на своей территории. — А, кстати! Аэм, Нил, — мальчик приобнял Дениса за плечи. — Это Ден. Ден, это Нил. — Приятно, Ден! Обращайся, если потребуется, друзья Макса — мои друзья, — и, подмигнув, хлопнул рыжего по худому плечу. — Не посягай, кент, — Макс всё ещё улыбался, но что-то было в его голосе и в сверкнувших глазах, будто в них взорвался бор, что заставило все внутри пионера трепетать. — А, это он? — Стал бы я другого такого сюда приводить, ты вроде умный, Нил. Остаток ночи прошел смазно и сумбурно. Когда они вышли наконец на свежий воздух, Макс закурил. Денис смотрел на длинные прямые пальцы, у самых костяшек сжимающие папиросу, на выразительный профиль и то, как расцвечиваются, казалось бы, угольно-черные кудри в лучах восходящего солнца, и не понимал, за что он ему. — Макс, — сказал Денис, укрываясь простыней так, что оголились вечно холодные пятки. — Не води меня туда больше. — Почему? — непонимающе нахмурился Макс, запуская руку в плавленую медь волос. — Тебе не нравятся мои друзья? — Твои друзья, классные, Макс. Просто мне не место там, где говорят о «свободе» от нашей славной идеологии. — Но ты разве не понимаешь? Не видишь? Это клетка, Ден, и эта клетка трещит по швам и сгибам. Диктатура пролетариата всё ещё остаётся диктатурой, а это хуёво. Да и ты видел хоть одного пролетария у власти? Они как были на заводах, так и остались, а в государственном аппарате та же самая буржуазия, только вместо дел занимающаяся бумажками, — друг звучал ожесточенно, но говорил тихо. Он погладил Лесникова по миндальной скуле, на которой мягкой пастелью был растерт малиновый хмельной румянец. Тот не заметил как подался навстречу теплой ладони, прикрыв хвойные глаза. Макс хмыкнул. — Ладно, дружище. Я понял. Спи. — Мне вставать в одиннадцать, — пробубнил парень в чужую руку. — Спи, я разбужу. — Спасибо, Макс, — ещё более невнятно, обнимая, в конце концов, несчастную конечность мальчика. — Ден! Денис, еб твою мать! — слышалось с кухни. В следующий момент в лицо полетели холодные брызги. Денис постарался сесть и схватился за голову. Он провел узкой ладонью по лицу и облизал её, не открывая глаз. Ужасно хотелось пить. — Дойдешь до кухни можешь взять минералку и аспирин. — Террорист, — захныкал Ден, но когда попытался встать почувствовал чужую руку. Уже вымывшись и придя в приемлемое состояние, мальчик с довольным лицом уплетал омлет. В нем было слишком много молока, но в целом, было вкусно. Макс рассказывал о том, сколько они выпили и том, что Денис вспомнить не мог. У рыжего глаза на лоб полезли, когда он слушал, как на него вешалась Ира. Интонации Максима на этой части истории стали жестче, серьезнее. Зато он едва ли не смеялся злорадно, когда говорил, что ему едва не запихала руку в штаны Ника. Однако Лесникову было невдомек, что улыбается Макс потому, что сам пионер свел густые брови у самой переносице. Без двадцати двенадцать они вышли из квартиры и Макс поцеловал Дениса. И Денис ответил, на пару секунд, по первому закону Ньютона, потому что это ощущалось так правильно и привычно, как Советский гимн, будто они делали это каждый день, столько раз до этого, сколько нет атомов железа на Чкаловском заводе. Хотелось обнять сильную смуглую шею, как миллиарды раз до этого потянуть за копну волос на затылке. Но вместо этого Ден оттолкнул друга и сказал: — Нет, Макс, нет! — Что? Ты прав, не в подъезде же, могут увидеть. — Нет, Макс! Вообще нет. В степных зеленых глазах отражалось смятение, непонимание, испуг. Брови ещё ниже надвинулись на веки. — Это, — Денис поджал и без того тонкие губы, готовый расплакаться. Но он не будет. Он пионер и должен принять правильное решение, как бы больно это ни было. — Это неправильно. И вообще… мне, мне пора, Макс, — и, развернувшись, побежал вниз по лестнице, проигнорировав лифт. «Ну и катись ты к черту, мелкий красный трус!» и скрип тросов лифта только и донеслись вслед. Что происходило в следующую неделю Денис предпочел бы забыть и никогда не вспоминать. Даже равнодушный обычно брат старался отвлечь: приносил книги и заваривал чай. Но мальчик только плакал и плакал, отвернувшись к стене, а когда уставал плакать, просто лежал. Глаза ввалились в глазницы и, как и кожа, посерели от голода и стресса, скулы заострились, взгляд ничего не выражал. Только дрожали руки, да иногда Ден взвывал, рвя на голове грязные волосы и царапая истончившуюся, ставшую похожей на готовый растрескаться и рассыпаться прямо в руках пергамент, кожу на груди, желая надломить и развести в стороны ребра, и, выскуливая слова поэта, сжать этот пульсирующий кусок мяса в груди, глупое сердце, не бейся. А потом приехали родители и стали ругаться. — Не неси чепухи, Гриш. Максим — хороший молодой человек. — Да? И поэтому твой сын стонет на постели и отказывается есть? — Не ищи связи там, где её нет. — Тогда почему он не здесь, твой Максим? Говорил я тебе: не место таким беспризорникам рядом с пионерами. И впервые в жизни Ден захотел стать решительным. И он будет решительным. Потому что это его Макс, теперь он ясно это видел, и никто не мог так о нём отзываться. Поэтому сказав, что сегодня останется у Гали, Лесников вышел за дверь и самым уверенным на свете шагом пошёл туда, куда хотел идти меньше всего, и расталкивал там воодушевленные радикальными бунтарскими идеями пьяные тела, и под одобрительное улюлюканье этих тел, поцеловал своего безобразно пьяного Макса с бесконечной нежностью, жадностью, и совершенно точно самым из всех возможных и невозможных решительным образом. — Ден, — сказал Флегма, привычно лежа у друга на коленях. За окном лаяла и выла метель, голодная волчица. Денис утомленно перечитывал параграф по физике, изо всех сил пытаясь вникнуть. Нет, он будет преподавать биологию и географию. Где-то у стола, будто сквозь толщу ледяной океанической воды, тускло светила лампа накаливания в настольном светильнике, и буквы в учебнике тускнели, разбегались. — М? — он отложил книгу парню на живот и по обыкновению погладил чужую пушистую голову. Макс привстал на локте и аккуратно поцеловал то, до чего смог дотянуться — изгиб нижней челюсти, перетекающий в шею. Денис хихикнул и наклонился, чтобы им обоим было удобнее целоваться. По законам полового созревания поцелуи становились жарче, глубже; и Макс чуть ли не рычал «моё», а Ден едва ли не выскуливал «твоё» — по законам любви. Когда футболки стали душить, и пионер через раз забывал говорить «аккуратнее», чтобы друг не переусердствовал снова сжимая зубы на молочной шероховатой коже, Макс спросил всё ли хорошо и, получив в ответ дрожащие, пушистые, как тайга, ресницы и робкий кивок, развязал шнурок чужих домашних шорт. И за стенаниями ветра не было слышно ни рваного дыхания, ни того, как поджимаются пальцы ног, ни редкого поскрипывания панцирной кровати, ни трепетного запаха глубокой нежности. Весна, как всегда, удивляла количеством забот. И, казалось бы, Денису стоило бы привыкнуть уже, но объем работы будто увеличился, несоизмеримо с тем, как возросли мальчишеские силы. И мальчишеские силы точно не ожидали удара по дых. С любовью, от закадычного друга, по самому кадыку. Позже, намного, целой вечностью позже, уже завуч гимназии Денис Григорьевич, осознал, признал и понял, что в этом была и его вина. Но влюбленный пионер Ден чувствовал себя преданным. — Так вот оно что, — кивал он, поджав губы и сжав челюсти. Секунду назад зажатая между стеной гаража и Максом, Ника ловко для тела, движущегося на световой скорости, скрылась за углом. — Что? — инстинкт «бей или беги» у Максима был наполовину атрофирован: почему-то всегда срабатывала функция «бей». Поэтому он рычал, предупреждая удар. — Да так, — и без того довольно высокий голос дрогнул. — Папа был прав, наверное. Я для тебя не лучше восьмиклассниц, которых ты по углам зажимаешь, да? — Какое твоё дело?! Иди, занимайся всякой партийной чушью, красный! За собственными слезами сложно различить чужие. Поэтому Ден развернулся и пошёл следовать указаниям. Только это, почему-то, казалось бессмысленным, и это ощущалось омерзительно непонятно. Он знал, что Максу плевать на Союз, но почему-то не хотелось быть частью системы, в которой его нет. Не хотелось быть частью чего-либо вообще без него. Но Денис старательно выкидывал всю эту чушь из рыжей башки, едва ли не выскребал из-за конопатого лба. Но задача усложнялась Максом, который выглядел таким же образом, но в тысячи раз хуже, чем когда Ден вернулся с соревнований зимой в восьмом классе. Максим отощал сильнее прежнего, ходил в школу в одной рубашке, хотя температура едва поднималась до семи градусов, и много дрался. Он никого не задирал, но перебил полшколы: каждого, кто хотя бы думал о том, чтобы на него взглянуть. Денис не думал никогда, что будет испытывать такое к кому-либо вообще, тем более — к Максу, но факт был в том, что как бы ни хотелось ему извиниться, сказать, что наговорил чепухи, что он его и только его Макс, обнять и не отпускать остаток вечности, Ден ни за что бы такого не сделал. Макс обосрался. Макс повел себя, как урод. Макс повел себя, как предатель. И Лесников был готов его простить, честно, если бы только Флегма раскаялся и извинился, но рвало сердце понимание того, что он этого не сделает. Потому что это Макс. Потому что он никогда не извиняется. В дверь стали долбиться как раз, когда Ден находился в разгаре подготовки к контрольной по биологии. Часовая стрелка обещала в ближайшие пятнадцать минут дойти до двенадцати. И Денис решил бы, что это Макс, если бы не одно но: они, наверное, теперь никогда не смогут вот так общаться. И никогда ещё мальчик не был так рад тому, как часто он ошибается. От Макса пахло пивом и табаком, но он не был смертельно пьян. Зато он совершенно точно плакал. — Кхм, — Денис посмотрел на свои ноги в носках и поднял одну — с подъезда сильно сквозило. — Денис, я… я просто чувствовал себя так, будто я для тебя не лучше тех восьмиклассниц, которых я зажимаю по углам. — Что? — у него от возмущения сперло дыхание и онемел язык. — Это не я- — Целуюсь с девчонками за гаражами? Ага. Зато ты постоянно ебешься со своей партией! Короче… блять! Блять, просто извини меня, ладно? А хотя, дело твоё мужик. Что хочешь, то и делай, — он развернулся и уже даже вызвал лифт, а Денис все не мог закрыть дверь. — Зайди, — сказал он в итоге. Как только дверь закрылась, мальчик так крепко прижал друга к себе, как тот не обнимал его, даже когда он в последний раз вернулся из лагеря. — Папа не прав, конечно не прав. Что он вообще понимает. — Что ты вообще несешь? — нахмурился Макс, не решаясь обнять Лесникова в ответ. — Я скучал, — просипел Ден, и Макс слабо улыбнулся и обхватил его руками. — Ну хочешь я больше не буду в этом всем участвовать? Уйду из организации? — Вот ты вроде умный, Ден. Я же тоже выводы делаю. Я понял, что это часть тебя, ладно? — А это разве не противоречит твоей какой-то радикальной идеологии? — Моей идеологии противоречит то, что ты до сих пор не поставил чайник, придурок, — сказал Макс, так и не отпустив парня. Я не приемлю ни одну идеологию, которая отрицает хотя бы одну твою веснушку. Я уничтожаю каждую, которая не приемлет тебя.