Серьёзно!?

       Тэхён жутко злой. Настолько, что внутри него бурлит адский котёл, с варящимися в нём бесами, а пар свистом рвётся из ушей. Тело колотит крупной дрожью от негодования, раздражения, от одной наглой мордашки, такой ехидной, а ещё высокомерной и эгоистичной, что до сих пор перед глазами мелькает галлюцинацией и невинно улыбается своей детской, очаровательной улыбкой. А сверх всего тупой, явно специально, вопрос:        "А что не так?"        Ким рычит сквозь стиснутые зубы нечеловеческим, глубоким рыком и бьёт с размаху в впереди стоящий манекен, совсем не повинный в данной ситуации. Пластмассовое тело отлетает в угол зала и приземляется на левую руку, которая впоследствии откалывается с приглушённым треском. Тэхён дышит через раз, весь красный, распалённый и с одной досадой на сердце: что так же не может лягнуть одного мелкого засранца. Самый его край — это накричать на Чонгука, выпалить, что он дурак, разгельдяй и вообще не любит его, Тэхёна, и уйти, и то после всего этого жутко мучает совесть, что "не было ли это слишком". Тэхён не из тех, кто умеет да и хочет вымещать всю злобу на человека. Когда в голове бушует ураган из разных нецензурных слов, колких фраз и обидных реплик, из уст Тэ вырвется разве что слабый ветерок, даже скорее просто громкий, молчаливый выдох и многозначительный взгляд с подписью "Чон Чонгук, Вы — идиот!". Поэтому под расправу пошёл именно манекен, который долгое время валялся в их зале без дела.        Ким улавливает тихие шаги за спиной, короткие и аккуратные, приближающиеся к нему, но он не оборачивается, а злобно смотрит на расколотую пластмассу, будто ищет в ней главного виновника их ссоры. И главного виновника, почему он сейчас потихоньку остывает, когда хотелось бы, в конце концов, собрать всю злобу в кулак, разогнать с новой силой ураган и сказать хоть раз Чонгуку пару ласковых. Да, Тэхёна немного отпускает, когда крепкие руки обнимают со спины, прижимая к тёплому телу, что мурашки проходят по пояснице, в нос бьёт такой знакомый, приятный аромат и голос, горячо выдыхая в шею, тихо и нежно шепчет в ушко:        — Прости!        Ким бы наплювал сейчас и на сорру, и на её повод, повернулся и обнял бы крепко своего крольчонка, приподая к мягким губам, ведь так хочеться утопать в ласках, утопать в ком-то приятном, нежном и сильном, а не в бурлящей воде своих же обид. Но повод весомый, ещё как, и Тэ, собирая последние силы, а заодно и себя, вырывается резко из объятий, раздражённо шипит, и отходит на пару метров в сторону.        — Да что я сделал, Хён!? — хлопает глазами Чон и картинно разводит руками. Его не менее бесит данная ситуация, особенно, в которой ты вроде как не в чем не виноват. А в следствии этого бесят и очередные выходки Тэ, молчаливый вздохи и многозначительные, но все же непонятные Чону взгляды.        — Не строй из себя невинного. Всё ты понимаешь, — Ким оборачивается и, наконец, смотрит в глаза Чонгука. Но и вправду не находит в них лжи, а чистое непонимание в округлённых глазах и растерянном виде. "Но это не значит, не значит, что нужно прощать,— решает Ким,— накосячил, будь ты сам не в курсе этого, должен исправить." А в слух добавляет: — В любом случае, у тебя есть время вспомнить.        Тэхён кивает своим словам и, важно расправив плечи, разворачивается на пятках, направляясь к двери. Но его тут же хватают за локоть и напористо разворачивают обратно. Ким взгляд отводит, прицокивая, строя полностью пофигистский вид из остатков стихающей злобы, как может. Но нифига он не может. Когда Тэ раздосадован и кошки бегают внутри между двумя зайчиками, из него выходит плохой актёр. Он нервно прикусывает губу, как бы доиграть эту ссору до конца, а не опять всё оборвать и простить. Но Чонгук смотрит на него вопросительно чистым, щенячьим взглядом, из-за всех сил стараясь припомнить хоты бы один косяк за ближайшие дни, но всплывают только косяки перед Намджуном с занесенным случайно вирусом на его ПК и то месяц назад. Уж кто-кто, а вот на этой неделе Чон был паинькой, самим ангелом: не подкалывал никого и не стебался, просили - помогал, работали - не мешал. Юнги раз аж перекрестился и, положив руку на сердце, заявил, что это не их дебошир-мелкий, вечно сующий нос куда не надо и находящий повод доебаться до любого, а чёртов самый милый ребёнок в штанах с подтяжками и в отглаженной белой рубашечке.        Чонгук решает, что просто не помнит, зная Тэхёна, это может оказаться что угодно. Он берёт Тэ аккуратно за подбородок, а сам лоб со лбом прикасается, снова нежно-нежно смотрит и робко улыбается.        — Давай не будем ссориться, Хён! — тянет он чуть жалобно и чмокает в надутые губки.        Тэхён сразу же брыкается, тихо скалясь, да его не пускают, держат крепко в объятиях. Чон ловит вопросительным взглядом его глаза, немо прося лишь объяснить, а дальше он всё исправит. Ким ещё сильнее пыхтит, пускает в дело руки: упирается ими в грудь, плечи, живот, со всей силы толкая. Но эту гору мускулов хрен сдвинешь, Ким это знает, поэтому сопротивляется чисто, чтобы показать свой протест и не готовность помиловать. Так что попытки Тэ вызывают у Чона лишь тихий смешок и умиление.        Что было зря. Ким докипает до самой высокой точки своего внутреннего термометра. Он хватает Чонгука резко за шею и грубо валит на пол, оседлав бёдра, и восклицательно вздёргивает бровями, показывая, что он не шутит. Ким видит шок в чужих глазах и искренне надеется, что до того дошло. Но в следующую секунду разочаровывается, как шок медленно переплывает в лёгкое возбуждение, и предвидя вопрос, сразу отвечает:        — Не накручивай себе там, Гуки. Я всего лишь хотел выбраться. Так ты осознал свою вину?        Чонгук смотрит пристально на Тэхёна, злого, с холодным, тёмным взглядом из под пушистых ресниц, на блондинистые, чуть мокрые у висков волосы, бежит глазами ниже, на выпирающие ключицы, на медовую кожу, на которой, кстати, давно Чонгук не оставлял багровых поцелуев. Да у них вообще давно не было близости, две недели как, а сегодня выдался день, когда они вдвоём остались в общежитии и Чонгук непременно собирался воспользоваться этим шансом, если бы Тэхён внезапно, на пустом месте не обиделся на него, не накричал и не ушёл бы в зал для практик. И по всему поэтому Чон так легко раскалился, возбудился лишь от того, что Хён сейчас восседает на нём.        Чонгук улыбается хитро, мотает отрицательно головой, что, нет, ничего он не понял, а сам ладони кладёт на бёдра Тэхёна, ведёт выше и обхватывает за ягодицы.        — Да чтоб тебя! — скалиться Тэхён, ругая и себя в голове за несовсем правильный и тактичный поступок, ведь теперь фиг он думать будет. Тэ берёт чужие руки в свои, отцепляет их от своей задницы и раскладывает на полу. Он наклоняется к лицу Чонгука и, чтобы было поэффектней и доходчивее, говорит ужасно наиграно. — Я не в настроении, милый! - И ядовитая улыбка.        Да кто будет его спрашивать. Тэхёновы же руки заламывают за спину, отчего слышится грудное рычание, а сам Чонгук быстро принимает сидячее положение и затыкает не вырванное возмущение ещё на губах. Он начинает жадно сминает губы, облизывает поверх каждую языком, а оставив одну руку держать запястья, второй возвращается обратно к ягодицам и по-хозяйски сжимает, толкая на себя. Но Ким не хочет, крутит головой и елозит на бёдрах в надежде вырваться. Всё-таки гордость в нём есть и просто так поддаваться, хоть и пылкому, такому желанному Чонгуку, он не собирается. Тэхён отклоняется от очередной попытки Чона поцеловать в губы, недовольно пыхтя, а тот сразу переходит к шее и целует нежно, еле весомо, опыляя горячим дыханием, идёт ниже, к выпирающим из под растянутой футболки ключицам, кусает не сильно, так как любит Тэхён. И он правда так любит, поэтому Ким невольно откидывает голову и тихо простанывает, через мгновение затыкая себе рот — нельзя поддаваться. Чонгук отпускает запястья Хёна, чувствуя смятение Тэ, его беготню между двумя зайчиками — значит пока он драться не будет, и Чон, обнимая за талию, притягивает к себе уже вплотную. Опять кусает одну из ключиц, у Гука внезапно зачесались зубы при виде сладко-медовой кожи, которую грех не попробывать, но потом он сверх всё же целует в качестве извиния, и оставляет небольшой темный поцелуй. После идут острые скулы, которым Чон тоже уделяет внимание, выцеловывая дорожку к мочке уха, по которой вследствие проходится языком и прикусывает, от чего щёки Тэ краснеют ещё больше, а глаза мутнеют, покрываясь серой оболочкой. Тэхён плавится от приятных ощущений, чувствуя внизу живота горячий поток возбуждения, и начинает по-потихоньку обмякать в крепких руках, подставляя кожу для шёлковых губ и тихо мыча от укусов, а потом приоткрывает рот и уже не сопротивляется, когда Чонгук проникает внутрь. Ким зарывается пальцами в каштановые, мягкие волосы, перебирая по прядке, а после ведёт подушечками пальцев по вискам, скулам, притягивает к себе Гука до невозможности ближе и углубляет поцелуй, терзая чужой рот языком. А Чон кайфует от всего происходящего, перехватывает инициативу, вбивается нагло, мокро, доводя двоих до сладкой истомы, руки запускает под футболку и задирает её, легко оглаживает спину, ведя вдоль позвоночника, короткими ноготками царапая лопатки и вызывая щекотку о Тэхёна. Хён дрожит в сильных руках от мелкой россыпи мурашек, он сам давно хотел, желал этого чёртого мальчика, нуждался в хоть мизерной ласки, хоть в чмоке в макушку, хотя бы просто переплести пальцы, и давно хотелось как сейчас целоваться, долго, влажно, развязно, чтобы и погладили по спинке, обняли крепко-крепко и никуда, ни на какие шоу, репетиции и на всю эту надоедливую рутину не пускали. Хотелось невыносимо и поэтому Тэхён чуть не приклеивается к телу Чонгука, буквально чувствуя в себе ритм Гуково бешеного сердца, мешающегося со своим, выгинается и бёдрами толкается в чужую выпирающую ширинку. Ему хорошо и сопротивляться не хочется, только если избавиться от этой ненужной одежды и впиться ещё глубже.        А разве Тэхёна так легко совратить?        Нет, конечно. И как только рассудок ему об этом напоминает, просыпаясь в тот самый момент, когда Чон почти стянул с него футболку, Ким вскакивает как ошпаренный с Чонгука и на всякий случай отбегает к двери поближе.        — Так не честно, Чонгук! — с громким выдохом кричит Тэхён. Он дышит глубоко, порывами, стараясь привести дыхание в норму, и нервно покусывает распухшие губы.        — Да что я сделал!? — Чон начинает кричать в ответ, оставшись всё-таки на полу. Если что, догнать Хёна он сможет. — Ты мог бы толком объяснить, а то я толстолоб.        — Я заметил, — соглашается Тэхён. Он грозно смотрит на растрёпанного младшего какое-то время, ожидая озарения в Чонгуковой голове, но всё же не выдерживает сам. — А ты объясни мне, объясни, пожалуйста, Гуки, почему, когда я зашёл к тебе в комнату утром, ТаТа валялся на полу!? На грязном. Холодном. Полу!?… Это игрушка, которую я тебе подарил. Я! И когда я спросил тебя, почему она тут, ты ответил, что "ой, не заметил". Не заметил!? Не заметил, как мой подарок валяется на полу, в уголочке, как ненужный мусор. Ты не ТаТа бросил, ты меня так бросил. Я бы с Куки никогда так не поступил! Он у меня всегда у изголовья лежит и я постоянно с ним засыпаю. А ты!?… Бессердечный! — Ким выпячивает губы и хмурит брови. Он, бросая короткий злобный взгляд, разворачивается к двери и, прикрывая одной рукой яркие следы на шее, выбегает, оставляя немного охреневшего Чона одного.        Чонгук с минуту сидит неподвижно, прокручивая последние слова Тэхёна, вспоминая, что да, во время уборки ТаТа и вправду упал на пол, как раз в это время и зашел Хён, а через пять минут выбежал, проклиная его чуть не в измене. Но он … просто … упал (!), не валялся в мусорке, в грязном угле или же в горе старых вещей. И если это реально та причина, по которой его обломали по всем фронтам сегодня и испортили в конец настроение, то...        — Серьёзно!?