Обречённые

What is dead may never die but rises again harder and stronger

Волосы. Что-то крепко вцепилось ей в волосы и держит шею на весу. Сквозь первый шок пробуждения Мария пытается понять, что это, но выясняет лишь, что обе её руки туго обтянуты длинными, по локоть, перчатками из горячей боли. Она в панике дёргается, и боль дёргается тоже. о. нет. Эта тьма вокруг — знакомая, отвратно-венозная тьма. Гул бесконечно далёкой сирены. И эта вонь… запах палёной ржавчины. только не это, пожалуйста, нет НЕ СНОВА Она дёргается опять. Всхлип. Нет. Нет же. В живот упирается какая-то холодная поверхность, переламывая её тело почти под прямым углом — вниз лицом, ногами на полу. вдох вдох вдох Пальцы вслепую ощупывают одну за другой толстые металлические нити, острые двойные шипы на узлах. Колючая проволока. Нет. НЕТ. Она ведь была мертва, она ведь уже была мертва! Боже, она так надеялась, что хотя бы этот раз будет последним… Чьё-то ещё присутствие ощущается в темноте, стоит ей пошевелиться. Мария хочет открыть глаза. Мария не хочет открывать глаза. Джеймс это ты? За что? Нет, не было и нет конца у её страданий, как нет дна у этой бездны; каждое пробуждение здесь лишь начало нового кошмара, много часов и дней подряд — а иногда кажется, что лет — она просыпается здесь, потому что Её душит собственная подушка. по-душ-ка поняла? Чьи руки её держали, чьи прижимали к лицу?.. Ясно ведь, что не её собственные — её собственные вот они, все в крови, беспомощно обмотаны острым железом. Привкус этой же крови лежит на её языке — металл матрасных пружин и пыльных перьев, застрявших глубоко внутри, царапающих глотку, заставляя заходиться в мучительном кашле. Этот кашель. Что-то с ним не… …и тут Мария вспоминает. Она скоро умрёт. Рано или поздно — неизбежно — Она умрёт здесь, где единственным избавлением станет разве что чуть более быстрая смерть от Его рук. А потом всё повторится снова. Почему? За что ей это? ЗА ЧТО?! Мария бьётся через боль в отчаянной злобе, исторгая грудью один-единственный Крик. Она знает, что этот Крик будет услышан. Она ещё не знает, кем. Ей придётся открыть глаза, чтобы Его увидеть.

___

Тени от слипшихся ресниц ранят, как стальные опилки, когда Мария моргает, жмурится, моргает и жмурится снова — раз, другой, третий, привыкая к этой красной темноте снаружи, чуть более разреженной, чем темнота внутри. Первое, что она видит сквозь зрачки — свои окровавленные руки, по локоть уходящие в фантасмагорию из колючей проволоки, словно этот ржавый мрак хотел то ли вобрать её, то ли, наоборот, выплюнуть, но что-то пошло не так, и она плотно застряла в его ломаной, драной текстуре. Похоже, что тот же мрак уже начал поглощать её с головы, но на полпути остановился, подавившись волосами. Слишком светлые. Кроме проволоки, там есть что-то ещё, и Мария скорее чувствует, чем видит тонкие трубочки игл, тянущиеся вдоль вен на её предплечьях, словно подкожные паразиты. От обжигающей дряни внутри них зудят и горят кости, жёстче бьётся сердце, а зрение с каждой минутой становится острее. Горечь искривляет губы, покрытые запёкшейся кровью с роскошным оттенком винной помады. Она не сможет вернуться в беспамятство, пока катетеры не опустеют. Контроль. Она у них под контролем. Ввести что-то поглубже в её организм и впрыснуть туда свой грязный яд — только этого все они всегда хотели. даже Он Мария с дрожью переступает затёкшими ногами, ища в полутьме границы собственного тела. Её ступни вздёрнуты головокружительными шпильками ботфортов, носки всем весом ложатся на платформу, нержавейка кушетки-каталки холодит голый живот. Она полностью одета, так же, как и всегда, словно собиралась на свидание в бар — ну не насмешка ли? для кого ты здесь так вырядилась? Однако её ноги свободны, и на один безумный миг это даёт надежду. Если попробовать вскарабкаться на кушетку, то это ослабит натяжение, будет больно, но… …Мария снова ловит отчётливое движение справа, на этот раз глазами. Она замирает, медленно-медленно опуская уже задранное было колено и почти переставая дышать. Стоит ей только повернуть голову набок, как оно тоже поворачивает голову. Щёлк щёлк щёлк — суставчатая серая кукла. Медсестра. Мария крепко стискивает саднящие веки, выругавшись одними губами. Ей хватило одного взгляда, чтобы увидеть в руке своей сиделки лезвия остро заточенных медицинских ножниц. До неё отсюда всего ничего — пять или шесть шагов, — и все попытки Марии к бегству вряд ли увенчаются успехом раньше, чем она получит между рёбер три десятка колотых ран. Вместо лица у сестры слепое месиво из мёртвой плоти, недолепленное, сырое тесто с прожилками сосудов, но при этом она пристально следит. Следит за тем, чтобы её пациентка не сняла капельницу раньше срока. Чтобы оставалась на месте во время… обхода. просто… не шевелись, ладно? будь умницей Мария выравнивает дыхание и медленно оглядывается по сторонам, лихорадочно соображая, что делать. Только сейчас она узнаёт место, где оказалась — смотровая госпиталя Брукхэйвен. Вот только это бред какой-то. Густой, тёмно-красный бред. Что это за смотровая такая, без единого окна?.. …и тут она наконец понимает, куда нужно смотреть. На противоположной от неё стене висит зеркало. Покоробленная, местами отслоившаяся амальгама, смазанные отпечатки пальцев, налёт тусклой пыли и… Мария в ужасе выворачивается, тянет шею, выдирая волосы, чтобы разглядеть гротескную тень позади, в конце коридора. В ответ на её движение медсестра совершает один предостерегающе ломаный шаг, наполовину занося руку — дикая шахматная партия, — но сейчас это не так важно. Оттуда, из тьмы за её спиной, раздаётся шершавый, скрежещущий звук — словно кто-то волоком тащит по бетонному полу канализационный люк, поставив его на ребро. И обе как одна замирают. Потому что. Он. Идёт.

___

Он огромен. Он просто огромен, боже. В нём полтора человеческих роста, и ровно столько же — в его непомерно длинном Ноже. Обнажённый торс, остроугольный чёрный профиль и кожаное полотнище на бёдрах: сюда идёт Анубис этого царства мёртвых, его узник, страж и палач. — Нет, нет, нет, нет… — задыхающимся шёпотом заклинает Мария, вцепляясь в шипы пальцами и жмурясь до боли. Не шевелись. Только не шевелись. Он чувствует, как ты дрожишь, чувствует, как ты дёргаешь его паутину. Пирамидоголовый движется медленнее, чем под водой. Вязче, чем в кошмаре. Каждый шаг даётся ему с таким трудом, словно для него одного сила тяжести вдвое больше земной. Каждый шаг эхом сопровождает скрежет Ножа по грязному полу. Бли-же. Бли-же. Он движется медленно, значит, от него можно убежать, если только вырваться, от него можно убежать; Мария упирается пятками, тянет себя назад, но тут же сдаётся, отчаянно всхлипнув, когда истерзанные руки полосует оскольчатым стеклом — вырваться у неё получится, только сняв самой с себя скальп и кожу. Боже Достигнув наконец апогея, лязг замирает, и Мария знает — спасаться поздно. Он уже здесь. В этой комнате. За закрытыми веками раздаётся стонущий скрип металла, проворачивающегося на изъеденном коррозией шарнире. Глухой удар нового шага. И ещё один звук. щёлк щёлк щёлк Почуяв чужое движение, медсестра слепо бредёт на него, резко замахивается и всаживает ножницы в мякоть массивного торса — раз, два, три, пять, убить, убить, убить. По сравнению с его размерами она кажется моськой, напавшей на слона; по сравнению с её лихорадочными, суетливыми рывками его молчание выглядит ещё страшнее. Пирамида не замечает боли, лишь тяжело оборачивается на помеху, обводя горизонталь одним размашистым жестом, и ударом Ножа рассекает медсестру пополам. Та распадается на две части покорно, бессловесно и скользко, сочась не кровью, но холодной серой сукровицей. Бледная женская рука на полу ещё подёргивается какое-то время, но вскоре застывает на изломе, оставив свои ножницы в монстре, как пчелиное жало. В этот момент Мария кричит. И острый угол Пирамиды оборачивается к ней. Паника захлёстывает её и бьёт наконец наружу, в диких судорогах надрывая волосы, сухожилия и связки: — НЕ-Е-ЕТ!!! ОСТАВЬ МЕНЯ, НЕ ТРОГАЙ, НЕТ, НЕ-ЕТ!!!.. ЧТО, ЧТО Я ТЕБЕ СДЕЛАЛА?! ЗА ЧТО ТЫ МУЧАЕШЬ МЕНЯ?! Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ, КТО ТЫ!.. ДЖЕЙМС! ГДЕ ДЖЕЙМС?!.. ЧТО ТЫ С НИМ СДЕЛАЛ, УБЛЮДОК?!.. ДЖЕ-Е-ЕЙМС!!!.. Бли-же. Бли-же. Преодолев два долгих шага и оказавшись за её спиной, он молча отставляет Нож. Мария оседает на подломившихся коленях, захлёбываясь беспомощным плачем. Единственный случай, когда Пирамидоголовый имеет право выпустить своё оружие из рук — это когда Он превращается из Убийцы в Насильника. — Скажи хотя бы, за что?!.. — бессильно умоляет она, качая головой, пока монстр всё так же молча сдвигает задом наперёд свой грязный кожаный фартук, под которым больше ничего нет, и комкает её мини-юбку в исполинской ладони. — Скажи же ты хоть что-нибудь… Вместо ответа он лишь рывком задирает ткань выше её поясницы. Стоит ему только прикоснуться к ней, взять её за бёдра, как Марию передёргивает от отвращения, и она принимается рыдать ещё громче. Пирамидоголовый без труда поднимает её, грохая коленями на каталку, чтобы приладить к своему росту — жест не любовника, но мясника на бойне. Парадоксально, но всё, что он делает, совершенно лишено страсти: словно он уже в тысячный раз выполняет заведённый ритуал, делая то, что должен. Как будто она — жертва, оставленная Минотавру в его Лабиринте. Его наречённая. Его законная жена. Что-то тяжёлое ложится между ягодиц, и Мария вздрагивает снова, зажимаясь почти рефлекторно. Одновременно с этим острие Пирамиды упирается ей точно в основание черепа, до крови царапая позвонки. Его шлем — невероятная, чугунная тяжесть, любое живое существо уже давно раздавило бы под его весом, но он пришёл не из мира живых. Он — Страдание, он — Насилие, он — Голод. Его бессмысленно умолять, от него бессмысленно защищаться, он ничего не почувствует, даже если она будет лягаться, вонзая в него острые шпильки своих сапог, пока не иссякнут силы. Её сопротивление принесёт боль лишь ей самой. — Не на…до… — охрипнув от слёз, твердит она и отползает по металлу кушетки на какие-то жалкие дюймы, как будто её мнение что-то значит. — Пож-жалуйс…та… не надо… мне и т… так… больно… отпусти ме…ня… отпуст-ти… Мария вовсе не уверена, что палач понимает её речь. Она не уверена даже, что он её слышит — у него нет никаких видимых ушей, нет глаз, нет рта, его лица вообще никто никогда не видел: из-под наголовья на его затылке лезет, бугрится изуродованная до неузнаваемости плоть, навеки сросшаяся с тускло-красным металлом, и что там, под ним — лучше даже не думать, лучше зажмуриться, закричать, забыться забыться забыться забыться не даст капельница — пластиковые трубочки, тонкие иглы — колючий адреналин, идущий прямо в сердце. Боже! Мощные руки кратко возвращают её на место, и Мария вскрикивает, дёрнув о проволоку все нервы разом. Член монстра — огромный, как и он сам — делает первый настойчивый толчок между её ног, пытаясь насухую проникнуть внутрь. Только сейчас, обмирая от ужаса, Мария понимает, что он всерьёз собирается трахнуть её Этим — трупно-холодным и твёрдым, как кусок стальной трубы. Вряд ли Пирамида помнит или даже осознаёт, зачем делает это, но по-другому он просто не может. Он — гигантская, смертельно опасная секс-машина, над которой у неё нет никакого контроля. она не хочет не хочет не сможет принять Это в себя не выйдет НЕТ Шок отрицания силён настолько, что едва лишь он протискивается между складок глубже в её тело, как всё внутри Марии сжимается в одном истерическом спазме, и её мышцы намертво обхватывают вторгшийся в них отросток, так что он в буквальном смысле не может больше продвинуться ни вперёд, ни назад. Пирамидоголовый дёргается пару раз и замирает в растерянности, словно громадный слабоумный ребёнок, в привычных действиях которого что-то пошло не так. А потом с тем же жутким равнодушием нащупывает всё ещё торчащие из-под его рёбер ножницы, вынимает их одним коротким рывком и хирургически неспешно — щёлк, щёлк, щёлк — Разрезает. Ей. Промежность. Мария глохнет от собственного крика. …и он. Продолжает. Двигаться. — О БОЖЕ, БОЖЕ, БОЖЕ МОЙ, НЕТ!!! ГОСПОДИ!!!.. — рыдает она, раздирая гортань. — ПРОСТО УБЕЙ МЕНЯ, ПРОСТО УБЕЙ, УБЕ-ЕЙ!!!.. «было бы легче, если бы они просто убили меня» Она знает, что это не поможет. Он убивал её и раньше, но к выходу из этой Сансары наказаний её это до сих пор не приблизило — и вряд ли уже когда-нибудь приблизит. прошу, просто дай мне умереть!.. Мария теряет кровь, Мария теряет голос, Мария теряет счёт времени, единственное, чего Мария не может потерять, как бы ни старалась — это сознание. Теперь, когда оба её отверстия превратились в одно, чудовищных размеров член помещается в ней почти целиком, скользя внутри пугающе гладко. Вот только если бы даже ей распиливали лобок и крестец ржавой тупой ножовкой, это было бы и вполовину не так больно. Глуб-же. Глуб-же. Бо-же… Не имея возможности укрыться от этой боли, Мария растворяется в ней, как в кислоте; проволочный жар заполняет все её внутренности, плотнее и жёстче с каждым новым толчком. Порой ей кажется, что этот толстенный стержень вот-вот проткнёт насквозь брюшную стенку, превратив её в мёртвую бабочку на булавке. Lasaia maria Это длится и длится, и длится. Пирамидоголовый раскачивается широко и грузно, но она даже не слышит его дыхания. Она сомневается, что он вообще умеет дышать. И постепенно до неё доходит самое страшное. Он ничего не чувствует. Ни-че-го. Он испытывает похоть, но не удовольствие. Он. Никогда. Не кончит. Его сокрушительный натиск не принесёт с собой ни облегчения, ни семени, ни смысла — ничего, кроме боли. Ничего, кроме смерти. Твердокаменный ствол вбивается в неё всё дальше, почти под корень, тошнотой подпирая диафрагму, и в агонии спазмов Мария кашляет против воли, давится, чувствуя, как что-то влажное с хрипом выходит наружу, щекочет в уголках губ, стекает по подбородку. Кровь. В этот момент его ладонь упирается в полированную поверхность стола рядом с ней — огромная, грубая ладонь с въевшейся чернотой под сизыми ногтями. Сквозь опухшие от слёз веки Мария смотрит на неё почти безучастно. Вся эта изнурительная мощь его абсолютной мужественности — зачем она ему здесь, среди слепых и бесполых уродов?.. Как это странно, что из всех порождений её кошмаров именно он больше всего похож на человека: могучий разворот бледных плеч, костистый рельеф спины, иссечённая шрамами грудь и эти руки, увитые крупными венами. Когда-то красивые — много часов и дней назад, а иногда кажется, что лет. Когда-то державшие подушку над Её лицом. Джеймс это ты? Под тяжестью своего неподъёмного груза его голова склоняется ещё ниже, словно Он и впрямь раскаивается за то, что сотворил. Острая грань Пирамиды вспарывает пластом кожу за ухом Марии, но это уже даже не больно. В её воспалённом сознании это даже похоже на… поцелуй. если это Ты, прошу, отпусти меня. отпусти Холодная ладонь ложится на её плечо под тонкой кофтой — иллюзия живых эмоций. Боковым зрением Мария замечает пузырьки пустоты, прерывающие тьму внутри капельниц, и с благодарной тоской опускает веки: вот и всё. Осталось совсем немного. Скоро пустота наполнит её изнутри, и до следующего цикла она обо всём забудет. Что это она — орудие Его наказания, и всегда им была. Не наоборот. если это Ты Что голод, пожирающий Его изнутри, столь же мучителен, как и Её страдания. прошу, отпусти меня Что Он ищет не боли Её — прощения. Но никогда. Его. Не получит. если это Ты Потому что Мэри мертва. прости Мертва. Разочарование поднимает с самого дна яростную, горькую злобу. Мария вздрагивает, когда чудовищный член резко выходит из неё, словно нож из раны в лёгком, оставляя после себя ярко-красную, зияющую пустоту. Пустышка. Очередная пустышка. Пустышка. Сколько бы Он ни искал, сколько бы ни звал, ни одна из них не сможет дать Ему то, что, однажды потеряв, не вернуть. Ты не Мэри Мэри должна была жить Ты не имеешь права Ты не Мэри Ты не должна Тесак в его руке поднимается вновь и в один удар делит ненужное больше тело — мягкое, как глина, полное блестящей, ртутно-текучей кровью. Её сразу становится так много, что она заливает весь стол, капает на пол тёмной, вязкой скатертью по обе стороны, собирается лужами под ногами, но вскоре иссякает. Всё ещё одетый женский торс провисает на проволоке порванной куклой с выпавшей мокрой набивкой, но Пирамидоголового он больше не интересует. Медленно нагнувшись, он подхватывает за лодыжку нижнюю часть уже истёкшей лимфой медсестры — та послушно волочится за ним по полу и шлёпается бескровной тушей на стол рядом с останками Марии. Широкая спина монстра скрывает остальное.

___

Пирамидоголовый работает механически, беззвучно, равнодушно, и до инфразвука низкая тишина нарушается лишь влажным чавканием свежей плоти. Когда он отстраняется, на столе перед ним оказывается его новый питомец — перемазанный кровью манекен. Две пары ног на каблуках, два набора гениталий — и больше ни-че-го. Красивый женский живот с татуировкой бабочки над правой подвздошной пульсирует ритмично и часто — вдох, вдох, вдох. У манекена нет ни лёгких, ни сердца, и всё же он дышит. Дуга позвоночника нелепо обрывается, приподнимая остистым отростком кожу в районе чужого пупка, колени смотрят в разные стороны — одна пара вверх, другая вниз, — скульптор слеп, и симметрия его не заботит. Обретя себя, манекен сперва вздрагивает всеми ногами сразу, а потом лягается, падает со стола, брыкается и отползает, с грохотом врезаясь в стену, опрокидывает на себя штатив капельницы. Ему никак не встать на четвереньки, и он заваливается на бок, сгибаясь и разгибаясь, словно в остром припадке эпилепсии. Вот только эпилепсия предполагает наличие мозга. У манекена мозга нет. Пирамидоголовый наклоняется почти до пола, чтобы нашарить одну из ног уродца, поднимает его за щиколотку на высоту своего роста и ощупывает скользкой от крови рукой: грязная ладонь движется по крутым женским изгибам, по-хозяйски изучает обе вульвы, ныряет пальцами сначала в одну, потом в другую. А затем находит наконец, в чём проблема, и, помедлив несколько секунд, по одной обхватывает голые голени и бёдра, выламывая левой паре ног коленные суставы — деловито и легко, как куриной ножке за обедом. Манекен не кричит, у манекена нет рта. Он лишь издаёт сочный хруст, падая на пол, и конвульсивно подёргивается, пытаясь вернуть под контроль изувеченные конечности. Сперва несчастная пустышка только корчится, как полураздавленное насекомое, но уже через минуту поднимается снова, покачиваясь на всех четырёх, как новорождённый телёнок. Делает шаг, другой, неловко дрожа на разновысоких каблуках, и утыкается хозяину промежностью в подол фартука. Теперь её роль предельно ясна и понятна — вечно быть объектом его насилия, вечно утолять Его голод, который Ему не утолить, никогда не утолить, не утолить во веки вечные. Никаких других органов у неё всё равно нет. Пирамидоголовый обращает острый угол вниз так, словно уже забыл о ней. Какая-то сложная реакция происходит под забранными плотной решёткой гранями, но первичный инстинкт неизбежно берёт верх. С тупым равнодушием он укладывает манекен на край липкого от крови стола, разводит первые оказавшиеся напротив него ноги — блёклые, с синеватыми венами и подпалинами трупных пятен — и вновь насаживает на свой приапически торчащий член влажно чернеющим между ними провалом. Ему решительно всё равно, медсестра это или Мария. Ниже пояса они абсолютно одинаковы. Если бы у кого-нибудь здесь ещё остались глаза, он увидел бы эту сцену отражённой в Зеркале совсем иначе: чистый, хлоркой надраенный кафель, белизну больничной униформы, пыльное солнце на склянках и мужчину — гладко выбритого, русоволосого, уже успевшего снять рубашку и завалившего симпатичную медсестру на этой самой кушетке — в то время как его жена умирала двумя этажами выше. Рэйчел её ведь зовут Рэйчел, да? скажи, она красивая? красивая? не то что я Этажи, бесконечные этажи — вверх по лестнице, ведущей вниз; сколько ещё кругов, сколько пролётов ему отныне нужно пройти, чтобы искупить свою вину перед ней?.. У Рэйчел больше не будет лица. У тебя не будет глаз. Ты больше не увидишь, какая она красивая. ТЫ НЕ УВИДИШЬ. Чьё-то ещё присутствие ощущается за стеной — око Наблюдателя, тонкий призвук ужаса в беззвучной мгле. Похоже, по ту сторону Зеркала действительно кто-то есть. Джеймс это ты? Почуяв Его, монстр замирает, поводит увенчанной гранями головой и на полпути бросает свою измятую игрушку — плюхнувшись на пол, та вновь мучительно принимается искать себя в пространстве, собирая опору на четыре точки. Пирамида безошибочно обращает своё острие на Зеркало, словно компас, молча стоит так какое-то время, а затем оправляет обратно заскорузлый передник, пряча под ним орудие пытки, тяжело подбирает Нож и всё так же медленно, словно под водой, словно в кошмаре, выходит из комнаты в поисках Смотрящего — вечное чувство вины в погоне за собственным хвостом. Тьма отступает вслед за ним с жёстким хитиновым звуком тараканьих бегов. Едва найдя равновесие, манекен бросается следом, но слепо врезается в стену, в медшкаф, в косяк. Поднимается, спотыкаясь на каблуках, выпадает в коридор и снова бьётся — стена. Никого. Пустота. Наблюдатель исчез. Необходимость движений отпала сама собой. Воздух вибрирует на одной свинцово-тяжёлой ноте, ржавчина льнёт назад к освежёванным стенам, собирая на них геометрию кафельного узора, прямоугольник за прямоугольником: плесень, трещины, пепел. Манекен растерянно покачивается и наконец замирает бесцветно-серой статуей, в напряжённом ожидании раскинув заляпанные кровью ноги и зияя развороченными сухожилиями колен. С раскрытых половых губ слюной тянутся вниз длинные вязкие капли — уродливая пародия на вечную, никому не нужную, бесплодную течку. Тот, у кого нет глаз, иначе плакать не может. Слабый вздох, чей-то стон, тихое позвякивание металла о металл. Далёкие, очень далёкие звуки. Туман снова сменится Тьмой. Тьма сменится только туманом. Побег не имеет смысла. Куда бы они ни бежали, новый цикл вновь вернёт их к началу Сансары. Куда бы Он ни шёл, гонимый своим голодом, рано или поздно Он вернётся к ней. К ним обеим. Обречённым иного пути не дано.