Критика

      Мужчина фривольно и даже небрежно расстегнул пуговицу на горле рубашки. Пару секунд он полюбовался на своё отражение, острозубо и чуточку нахально улыбавшееся ему в зеркале. Улыбка с претензией на эдакий веселый оскал, достаточно обнажить внушительные челюсти еще немного. Видимо, одной пуговицы субъекту показалось недостаточно - и он позволил выскользнуть из петлички второй, делая небрежность почти дерзостью. Так - идеально. В меру изысканно, но с насмешкой в этом жесте, ведь в высшем обществе позволить себе расстегнуть пуговицы - значит оскорбить присутствующих. А публика собралась из самых высших кругов литературного света.       Критики.       От этой мысли по лицу мужчины пробежала гримаса. Усилием воли он заставил себя подавить желание глухо рыкнуть и выдохнул. Улыбка вернулась на своё законное место. Удивительно, как всего одно слово может повлиять на человека, испортив настроение за секунду.       Но стоит оговориться, ведь человеком мужчина не был. Отвернувшись от зеркала и поправив свободно сидевший на фигуре винного цвета жилет, довольно важная деталь для намечавшихся событий, он распахнул двери, от которых пролился на бытиё яркий электрический свет. Помещение, в которое вошел мужчина, было поистине внушительных размеров, как и всё, что в нем находилось. Подстать хозяину. Можно бесконечно долго описывать высокие окна, занавешенные темными плотными гардинами, устремившиеся вверх потолки, которые украшала незатейливо-изящная лепнина, тяжелую мебель, явно антиквариат, за такую удавится любой ценитель... Но главное было не это. Кстати, о мебели. Главным был стол.       Уж он-то и впрямь был громадным. Пережиток прошлого, оставшийся со времен балов и приёмов, когда за ним заседала целая прорва народу, а крепкие ножки едва не подламывались от количества блюд на его поверхности. Но сюда он вписался просто идеально, будто был собран умелыми руками именно под этот интерьер. А, может, никогда и не покидал его.       Но сейчас величественный стол был оскорбительно пуст по сравнению с прошлым. Вместо сотен разномастных тарелок и сервизов с дополнением из тысячи приборов, всех окаймляющих богатый пир, на нем теснилось лишь одно блюдо. Зато, размеру этого блюда, укрытого сверху, словно колоколом, железной крышкой, позавидовал бы любой самый заядлый обжора, кого стол видел за весь свой век. Страшно было даже представить того человека, чей-то поистине титанический аппетит мог бы справиться с содержимым такого блюда.       Мужчина судорожно облизнул пересохшие губы, улыбаясь с чувством нетерпения, почти востога. Страшно, но возможно. Тем более, если трапеза приготовлена отнюдь не человеку.       И вот, крышка была снята, в воздух поднялись клубы пара, свет на мгновение мерцнул своим электрическим глазом, словно не веря увиденному...       Какую бы трапезу не приготовили чудовищу умелые руки, какими бы приправами не сдобрили, как не украсили и не подали, но это всё не то. Людоед, это слово можно легко разложить на две части, две составляющих. И сделать вывод. О том, какая пища предпочтительнее всего. Да, чудовище будет сыто и даже довольно. Но в душе не перестанет мечтать о живой и мыслящей добыче, тщетно извивающейся и сражающейся за свою жизнь в когтях хищника. Можно замаскироваться, сжаться в комок, пообещать себе, что ни за что и никогда... Но это не избавит от смутного чувства нехватки, голода, который засядет под ребрами и откажется вылезать, покуда не будет подано верное, самое желанное кушанье.       На гигантском блюде, крепко связанные по рукам и ногам, спиной к спине сидели трое. Один явно был без сознания. Его голова склонилась книзу, на скуле расцвел кровоподтек, волосы были растрепаны. Второй обладал прилизанной жиденькой шевелюрой и бесцветным невыразительным лицом. Он только-только начинал промаргиваться, пытаясь понять, что происходит, но яркий свет нещадно резал его подслеповатые глаза. Третьей была женщина. Женщина как женщина. Слишком худая, разве что. Сквозь её платье просвечивали ребра. У всех троих рты были заклеены изолентой, по всем правилам детектива.       При этом зрелище улыбка мужчины, что небрежно убрал гигантскую крышку и пока что лишь рассматривал невольных гостей и участников его ужина, приобрела поистине жестокие нотки. Кресло, обитое нежной тканью, испуганно скрипнуло, когда в него вальяжно опустилось массивное тяжелое тело. Закинув ногу на ногу и покачивая носком ботинка, хищный субъект уместился в предмете мебели.       - Какая в, высшей мере, интересная ситуация складывается у нас с вами, дамы и господа. - Послышался щелчок, и из стоящей на столе бутылки красного полусладкого извлекли пробку. "Дамы и господа" от этого звука заметно вздрогнули, моментально лишившись всех остатков сумрачного наваждения в головах. Как и всяких остатков разума, коих там и не проглядывалось.       Задергавшись, несчастные лишь вызвали полный издевки смешок со стороны своего пленителя. Тот, следя краем глаза за их бесплодными попытками высвободиться или издать хоть звук, плеснул себе в бокал немного вина. Да, с его точки зрения это выглядело довольно смешно и было скорее зрелищем развлекающим, чем неприятным. Хотя, он бы предпочел меньше прыти.       - Помнится, какое-то время назад я приглашал вас со мной отужинать...       Бокал перекочевал в руку. Пальцы мужчины увенчивали довольно внушительные когти, подточенные для большей остроты.       - Обсудить некоторые досадные недоразумения...       Вино было отпито, и по горлу, смочив губы, прокатилась выпуклость глотка, легко провалившаяся вниз. "Гости" замерли, осознав бесполезность попыток освобождения. Теперь их внимание было приковано к говорившему.       - Но моё приглашение осталось без ответа. - Стакан глухо стукнул о скатерть. Светлые, проволочно-живые и внимательные глаза уперлись в дрожащих людей, заставив толпы мурашек промаршировать по позвоночнику.       Живой ужас читался в выражениях лиц... С напускным вздохом мужчина встал, отчего пленники мгновенно дернулись назад, будто пытаясь отодвинуться, ускользнуть от монструозного хозяина пиршества. Ибо ни у кого не осталось сомнений в том, зачем они здесь. Но это движение не могло спасти и лишь еще больше распалило огонек азарта в людоеде. Да, в людоеде, в бессовестно человечной твари, которая сейчас лишь играла человека, подражая "манерности" некоторых представителей рода людского. Но, не располагай обстановка и настрой чудовища, все бы закончилось куда быстрее и непригляднее.       - Думаю, вы прекрасно понимаете, зачем я вас здесь собрал... - Мысленно определив для себя первую жертву, людоед навис над съежившимися людьми, легко перегнувшись через стол и всей своей огромной фигурой выражая нетерпение.       - Но я не буду торопиться. Сначала мне бы хотелось задать несколько очень интересующих меня вопросов.       И тон его принял угрожающие нотки.       Когтистая рука, едва не поддевая когтями кожу, сорвала скотч с лица плешивого человечка, который дрожал сильнее всех. Глубоко глотая воздух посиневшими губами, тот был готов лишиться чувств и отдать свою душу если не даме в черном, то её родному брату - обмороку.       - Милый мой, кажется, вам не хорошо? - Притворная сладкая забота ядом капнула на пол, готовясь растечься по нему лужей. Людоед небрежно долил в бокал вина. - Я бы предложил вам выпить, да, боюсь, тогда вести диалог с вами будет еще более невозможно, чем обычно.       - Да вы... Да я... - Тот не мог собрать слов окосевшим от страха языком, походя на выброшенную прибоем рыбу. Жалкое зрелище, надо сказать. От такого у гостеприимного хозяина опустились уголки губ, словно он действительно беспокоился.       - И вы, и я - наконец-то мы встретились... Как же давно я хотел посмотреть в лицо столь храброму моему очернителю, который так бравировал своим бесстрашием в газетных заголовках и проклинал меня на все лады, обещая отправить в ад, где мне самое место. - В голосе мужчины мелькнула рычащая нотка, но он тут же смягчился и подобострастно хмыкнул:       - Надо сказать, я вами сильно разочарован.       - Да что в-вы себе позволяете! - Наконец обрел голос человек. Видимо, замечание людоеда сильно его покоробило, задев самые тонкие и важные ниточки у марионетки, отчего та бесцельно задергала руками и завращала глазами, напрасно пытаясь вырваться из рук кукловода. - Я в-вас засужу! Вас посадят!       - Очень информативно. - Кивнул головой его насмешливый собеседник. Кто-то из остальных тоже натужно хихикнул, явно окосев от ужаса. Кажется, это была женщина.       - Ну а теперь... - И тут людоед встал. Его черная тень накрыла безхребетнотелого человека черной скатертью, готовая отправить блюдо прямиком туда, куда следовало. - Я позволю вам продемонстрировать свою храбрость воочию. При свидетелях, которые с удовольствием понаблюдают за тем, как вы попробуете опровергнуть мой самый весомый аргумент. Не думаю, что у вас это получится.       - Не с-смейте! Не вздумайте! Я вас посажу, вас в запрут в желтом доме, не с..! - Истошный визг человечка перешел в настоящий ультразвук, отчего людоед поморщился. Но лишь на мгновение.       А в следующее - мычащим и завороженно глядящим "гостям" был продемонстрирован тот самый аргумент. В виде огромных, загнутых к концу назад зубов, бывших по размеру сапоставимыми с медвежьими, а по остроте им и вовсе нельзя было найти равных. Аргумент и впрямь был весомым. Пасть монстра разъехалась в разные стороны, открывая вид на трепещущий язык, кончик которого истошно подрагивал, как у готовой атаковать гадюки. Розово-алая глотка так же трепетала, требуя от хозяина наконец-то её насытить. Что он и сделал.       Сопротивляться было не то, что бесполезно, а попросту глупо. Человека просто схватили, сдавили железной хваткой рук. И, связанного, истошно надрывающего горло, легко пропихнули в нетерпеливое чрево. Сидящие на столе пленники круглыми очами смотрели на закатившего от наслаждения глаза людоеда, что легко и быстро заталкивал дрожащую жертву в раскрытую пасть.       Пуговицы на рубашке напряглись и, не будь они расстегнуты хотя бы вверху, то точно отлетели бы. Глотка чудовища растянулась, наползая на жертву удушающими тугими складками. С пасти на жилет упало несколько капель вязкой слюны. Людоед на секунду даже перестал дышать, когда попытался в разверзнутый рот пропихнуть филейные откормленные части зажравшегося на своем месте плешивого. Но справился и тяжко вздохнул, когда брюхо кругло раздулось от своей ноши. Жилет был готов треснуть по швам, не в силах сдавить более наполнившийся живот людоеда. Еще бы секунда - и предмету гардероба, менее эластичному, чем рубашка, пришел бы конец. Но мужчина не глядя расстегнул пару держащихся на одной нитке пуговиц, и одежда была спасена.       Выпустив из губ облегченное постанывание, монстр откинул голову назад. И докончил начатое. Несчастный оказался вглуби тугого желудка, выхода из которого не было.       - Прелестно. - Проворковал людоед, ощутив, как тот мечется в раздутом чреве. Ослабив еще одну пуговицу на рубашке и оттянув ворот, мужчина поднял салфетку. И промокнул губы, что было для жертвы очень оскорбительным жестом. Мужчину с невыразительным лицом признали вполне сносным ужином. С одной стороны - он бы мог гордиться тем, что он был вполне съедобен. Но с другой, это было совсем не то, чем следовало бы гордиться. Как бы то ни было, его мнение узнать теперь невозможно.       - Могли бы быть и повкуснее, мой храбрый обвинитель. Страх портит вкус. Горчит. - Людоед, сложив на животе руки и осторожно поддержав полное брюхо, тяжело опустился обратно на кресло. И подмигнул девушке. - Но ничего, я не привередлив. Тем более, что у меня есть такая сладость, которая перебьет вкус...       Девушка замученно вскинула голову, понимая, что говорят о ней. А значит, она следующая.       И впрямь, скотч куда как осторожнее отлепили с пересохших губ.       - Вы чудовище! Монстр, тварь! - И эти губы презрительно изогнулись, чтобы выплюнуть ругательство. Возмущенное и совсем не испуганное личико горело жаром. Тонкие плечи и выступающих ключицы, на которые открывался вид в откровенном вырезе, бешено вздымались. А вот груди не было.       Вернее, была, была, не подумайте ничего такого. Только столь плоская и незначительная, что тот, кому адресованы были ругательства, невольно придвинулся ближе, пытаясь ее рассмотреть. Девушка это заметила и, вспыхнув до самых корней волос, выдохнула:       - Вы омерзительны!       - И я очень рад нашей с вами встрече. Знаете, когда я о вас слышал от моих чудесных пташек, приносящих мне новости на хвостах, я представлял вас немного иначе... Природа вас явно обделила не только умом. - От такого женщина задохнулась, да так и не смогла выдавить ни слова.       Усмешка в который раз посетила черты мужчины.       - Укрыться за маской анонимности... Разносить сплетни и дрязги о моём творчестве... Запрещать, ссылаясь на некие, эфемерные божественные истины, мои работы... Неужели вы и правда думали, что я не узнаю? Что позволю гасить свой огонь в сердцах тех, кто с упоением тянет руки к нему? И спущу вам все просто так?       - Ваши книги отвратительны! Вы пишете такую же мерзость, которой сами являетесь! - На губах у женщины вскипела нитка слюны и упала на скатерть. Людоед проводил каплю безэмоциональным взглядом, чуть покривившись, когда она впиталась в скатерть. Это его утомляло. Девушка что-то продолжала говорить, но он позволил себе невежественность и не слушал. Кажется, что-то про бога, которого нет, и совращение умов нормальных людей...       Он бы мог много рассказать. Рассказать о том, сколько осталось в человеческих, да и нечеловеческих ДНК разнообразнейших генов. Каждый - невероятно сложный и неповторимый. И сколько среди этих генов тех, что несут в себе еще животную тягу или невообразимые интересы. Что в человеке всё формируется еще на эмбриональном уровне: характер, желания... Извращения. Тоже. Под действием гормонов создается личность, которую не уничтожить никогда. Что это всё есть, было и будет всегда и в каждом. Кто-то будет по-хорошему сходить с ума от боли, прося партнера ударить сильнее и жестче. Кто-то будет тянуться к своему полу и не сможет даже смотреть на противоположный. Кто-то будет кончать при взгляде на еду, кто-то - объедаясь до умопомрачения, кто-то - чувствуя, как съеденное выблевывается наружу. И это нельзя изменить, вылечить или предотвратить, потому что это нормально. Нет человека, у которого в голове не было бы своей тайны, маленького грязного секрета. И это хорошо, иначе мы бы сошли с ума от такой скучной и правильной жизни.       Он бы мог рассказать, что видел, как светились глаза людей и только что осознавших свою природу чудовищ. Что с улыбкой протягивал руку, вкладывая в ладонь не обжигающее, а нежно греющее пламя. И не мог налюбоваться на счастливые лица. Что он, монстр, тварь, "нечеловек", был так же счастлив, когда его книги, в которые он вложил душу, находили жаждущих читателей, позволяя осознать себя и полюбить странные, необычные, но свои желания. И найти тех, кто их разделит. Он бы мог рассказать.       Но кто бы слушал.       Усталость на секунду наложила свой отпечаток на лицо мужчины. Хватит. Поговорили, пора и честь знать. У него еще один собеседник ждет. Покачиваясь от тяжести в брюхе, людоед поднялся. Женщина заткнулась, слово поняв, что дальше говорить бесполезно.       - Не смей! Даже не думай! - Отползла она назад, как неловкая гусеница, которую кто-то высушил до остова. Но людоеда это лишь подзадорило, и его когтистые лапы протянулись к добыче, чтобы схватить и легко поднять тощее тельце. Женщина попыталась отбиться, но связаными руками особо не помашешь. Длинные облезшие накладные ногти её обломались, когда она, как фурия, попыталась вцепиться в пленителя. А тот словно и не заметил, лишь перехватил руки поудобнее. И распахнул широченный рот.       Эта добыча была куда меньше прошлой и гораздо тоньше. Но запихнуть её в набитый живот было сложнее, ведь там уже находилась немалая жертва. Людоед сглатывал медленно, словно наползая на девушку, и осторожно покачивал корпусом, чтобы гравитация сделала часть работы за него. Рубашка пошла натянутыми складками, а её мелкие пуговички от давления расширяющегося брюха впились в кожу так, что расстегнуть их стало невозможно. А людоед не стал и пытаться. Собственный вид его уже почти не заботил - какое дело, если нужный эффект уже произведен. Стараться больше было незачем. И он не старался, громко и сладко сглатывая, когда новый сантиметр чужого тела утрамбовывался в желудок.       Пуговицы не выдержали и прыснули во все стороны. Круглый огромный живот сыто выкатился вперед, больше не сдерживаемый рубашкой. Часть пуговиц зазвенела по полу, некоторые повисли на полах одежды, что обвилась вокруг брюха людоеда, еще больше подчеркивая его несдержанное обжорство - тот уже запихнул свою добычу по пояс в пасть, и снаружи лишь молотили воздух её костлявые ноги. Их мужчина перехватил одной рукой, с силой запихнул дальше по горлу. От этого действия внутри все натянулось до треска, но он не остановился, пока последнее не скрылось в розовом горле.       Стон облегчения, еще один, и чудовище обхватило живот обеими руками, глухо порыкивая от тяжести и набитости брюха. Кожа показывала предсмертную борьбу внутри, и людоед почти жалобно погладил ноющее чрево, как будто попросил прощения за свой несдержанный аппетит. А потом взор его обратился к последней жертве.       Кресло натужно заскрипело, когда отяжеленный своей едой людоед рухнул в него, не отводя глаз от последнего мужчины. Среднего возраста. Среднего роста. Среднее лицо, такие лица не запомнить в толпе. Кровоподтек только портил картину. Открыв бутылку, людоед заполнил бокал до краев и сделал несколько больших глотков, чтобы промочить горло. Едкая липкая жидкость наверняка доставила его все медленнее и медленнее сражавшемуся за жизнь ужину множество неудобств.       Оставив опустевший бокал, мужчина с трудом наклонился и поддел клейкую ленту. Последней жертве был великодушно подарен дар речи. Сам же людоед откинулся на спинку потрескивающего кресла и с интересом уставился на последнего гостя своего ужина. Пальцы его невесомо втирались кругами в урчащий живот, чтобы стимулировать пищеварение и облегчить тугое чувство внутри. Это могло казаться омерзительным со стороны - огромная пережравшая тварь, с довольной ухмылкой наглаживающая раздутое брюхо.       - Тебя-то я и ждал более всего. - Уже на "ты", как старому врагу, язвительно произнес он. Полноправный властелин ситуации. Можно было бы не играть до конца роль, но людоеду хотелось даже в глазах наименее уважаемого оппонента выглядеть вальяжно-изысканно, внушать невольный страх и уважение.       - Я смотрю, тебе все мало. - Человек поднял голову, зло и исподлобья посмотрев на своего пленителя. Но можно сколько угодно прятать страх под маской грубости - его учуят. Как учуял и людоед, расплываясь в улыбке. Страх горек. - Сначала заявления, потом твои книги. А теперь ты перешел к действиям? Тебя совесть не жрет?       На каждом новом слове монстр улыбался все шире и шире, все ужаснее обнажая зубы. И не выдержал - расхохотался. Громкий раскатистый смех заставил говорившего унизительно умолкнуть.       - Совесть!? - Отсмеявшись и утерев слезы, выступившие на глазах от искреннего веселья, мужчина моментально посерьезнел. Поднявшись во весь рост и поддерживая брюхо горячей ладонью, он мрачно уставился на человечка. Тот напряженно сглотнул, изо всех сил пытаясь не смотреть в огромные горящие глаза.       - Где же была ваша совесть, когда вы травили людей за свободу слова? Где же было ваше хваленое божественное милосердие, когда эти люди просили помочь, хотели найти поддержу и защиту, простую любовь, пусть и выраженную в разных формах? - Людоед почти шипел, слизывая с губ пену. Видимо, замечание человека вызвало у него целую бурю эмоций, которые он силился сдержать.       - Когда эти люди просто не могут полюбить иначе, не могут быть другими. Вы их не измените, это вплавлено в их генный код, это часть их самих, так что же, их за это теперь убить!? Просто за то, что они - другие! - От громкого рыка испуганно задребезжали стекла, а бокал на столе едва удержался на тонкой ножке.       Глубоко вздохнув, мужчина заставил себя прекратить рычать на собеседника. Поправив бокал, он посмотрел в упрямые и абсолютно пустые глаза человека напротив. В их глубине не было ничего, кроме страха и ненависти. Абсолютная пустота. Бесполезно пытаться докричаться.       - Моя совесть чиста и спит спокойно. В отличие от вашей и совести вам подобных. - Закончил людоед.       - А причем здесь я? - Человек отошел от испуга и набычился еще больше. Щеки его побагровели, глаза приняли остекленелое выражение. - Я пытаюсь оградить мир от таких, как ты! Если бы не ты, не твои книги, не твоя так называемая "поддержка", то эти люди бы жили спокойно и даже не знали, что такая мерзость существует!       - Нет. - Устало и вымотанно качнул головой людоед. На его губах мелькнул вымученный луч иронии. - Нет, ты не прав. Все "не такие", все странные или даже страшные люди, которых вы делаете чуть ли не монстрами, все равно бы не смогли не узнать. Это жгло бы их изнутри. Все их парафилии, фетиши и прочее, прочее, прочее - они бы сходили с ума и не могли жить, не понимая, почему им "не так". Они не откроют ничего нового. Они лишь поймут себя и поймут, что с ними всё хорошо, просто им нравится другое. И когда-нибудь они найдут своё счастье.       - А ты не думал, что это вызовет? Сколько извращенцев, психов, больных, даже маньяков ты создашь!? Что будет с миром!       - Ничего. Просто мир должен научиться их принимать. Они не больны. Ни одна чужая мысль не подтолкнет и самого больного к действию, пока он сам того не захочет. Никто не сможет повлиять, это их решение, которое примут они.       Тяжко охнув, мужчина расправил плечи. Теперь он уже не выглядел веселым. Скорее вымотанным. Уставшим объяснять прописные истины.       - Я не призываю никого к плохим вещам. Наоборот. Я прошу уважать всех. Уважать до тех пор, пока они не делают плохо другим людям. - Он фыркнул. - По крайней мере, без их на то согласия, не будем забывать субкультуру БДСМ. Пока весь мир не научится уважать интересы, даже самые необычные, других людей, то в нем будут такие, как я.       - Чудовище... Какое же ты чудовище. - Все доводы разбились о крепкую стену. Человек скривился, перекосил лицо и сплюнул. - Чтоб ты подавился.       - Мне жаль. Мне жаль, что на земле еще остаются такие нелепые, такие глухие и слепые, зашоренные, забитые вечным "нельзя" и готовые порвать на части любого, кто не вписывается в стадо, злобные люди. - В ответ людоед наклонился над человеком. Его зубы остро клацнули возле самого лица оторопевшего, трясшегося от смеси жути и ненависти человека.       - Мне вас... Жаль.       Зубы разошлись, открывая черный провал.       Натужно отдуваясь, людоед упал на хрустнувшую кровать. Круглый, тугой живот мерно бурчал, пытаясь переварить многую свою пищу. Перемещение в горизонтальное положение выбило хриплое постанывание из легких. Те были придавлены раздутым до гипертрофии желудком и работали с заметным усилием. От обжорства хотелось едва ли не плакать, но вместе с тем - это было невероятное чувство.       Перевернувшись на бок и едва-едва обняв брюхо, на котором нельзя было коснуться руками даже кончиков пальцев, людоед успокоенно охнул. Справедливость восстановлена, он сыт и даже объелся - разве может быть что-то лучше? Хотя... Людоед довольно прищурился. Может.       Перевалившись на живот - это было больно, так, что даже зубы сами собой оскалились, он взял с прикроватной тумбочки телефон.       Пожалуй, такой грандиозный ужин неплохо отметить новым рассказом. Ну а критики...       А критики пусть сами его боятся.