Наши грёзы

Фёдор всегда завороженно засматривался на парня с шелковыми волосами такого кофейного обворожительного оттенка, эти коньячные глаза, которые всегда отдавали отблеском чего-то алого, тёмного и устрашающего… Про этого парня, по всему университету, то и дело расгуливались разные слухи о его неизлечимой болезни, носящая название «мания суицида». Ох, сколько перешептываний сводящие с ума, столько доказательств, которые даже самый опытный детектив не в состоянии опровергнуть. Достоевский не верил и не хотел верить всему этому в дальнейшем. Должно быть оправдание… Осаму не выделялся талантами, какими-либо способностями к мышлению в кругу истории, да, это было совсем не его, но мать, так ненавидящая младшего сына насильно отправила подальше, а чтоб и получился то сразу на историю.

Осаму Дазай 《Я не любимый ребенок 》 или мать родила только из-за денег.

Тело худощавого мальчишки было все в синяках и гематомах, оставленные родной матерью. «Был бы жив отец, он бы не позволил» ‐ каждый раз размышлял 5-ти летний Осаму, но отца нет…год назад не стало. Теперь только оставалось смотреть своими заплаканными глазками куда-то в голую стену. Прохладный ветерок то и дело неприятно обдавал раны, заставляя Дазая не заснуть, а продолжаться корячиться с желанием встать. Их в семье двое — старший Кацу Дазай и младший Осаму Дазай. Женщина с невероятно привлекательной внешностью была обоим родная мать, а вот отцы у них далеко разные. Кацу всем свом изяществом пошел в мать. Эти золотистые локоны аккуратно уложенные, прекрасные ярко-зелёные вечно сверкающие глазки. Ах, как мать им гордилась, но вот… на свет появился Осаму. Мать брезговала, ведь тот был весь в отца, что ей явно не нравилось…выбешивало до края. Её цель была родить ради денег. За второго ребенка полагалась приличная сумма, а женщина как раз помешенна на деньгах. Лет так до 12-ти продолжались эти муки сопровождающиеся коровоподтеками , безумной болью во всем теле и обидой в душе… Зло, обида, разочарование во всем — это преследовало совсем маленького мальчика. Кажется, он такой маленький, такой хрупкий…но на самом деле Дазай уже навидался всего, чего только можно. Ну и как-то он попробовал на вкус кровь и боль на теле от своих рук. Какое же бешенное удовольствие это принесло, Осаму по-настоящему расслаблялся лишь с ножом или обычным лезвием. Сначала были руки, потом последовали ноги, а после стало мало, очень мало. — Осаму Дазай, я спрашиваю, что это такое?! — пронзительный крик женщины заполнял пустующую комнату, наводя мрак на 15-ти летнего юношу. Он дрожал в углу, видя как на него надвигается его мать с кожаным ремнём в руках.— ты думаешь своей тупой башкой что это могут видеть учителя? Ты хочешь в дет.дом? Отвечай, скотина! — нет, матушка…— тихо и очень хрипло произнес Дазай. Горло пересохло от волнения…от страха, что сейчас его снова ударят. — хааа, я уже представляю твои мучение в этом аде для детей, которые просто были не нужны своим родителям, их не любят, так же как и тебя. Там тебя буду избивать — женщина не закончив рывком схватила Осаму за густую шевелюру, направляя ударом затылком об стену.— будут морить голодом до того, пока ты не поймёшь, какой же ты кусок дерьма. Скажи спасибо, что я и мой милый Кацу тебя любим и содержим. — он смотрел прямо в глаза, в эти горящие от злости и презрения в, будто болото, глаза. Он будет бояться этого до скончания своей никчёмной жизни. — я не слышу слова благодарности в свой адрес, Дазай! — с-спасибо, матушка — слава богу теперь Осаму отделался лишь ноющим от боли затылком, а так…было бы намного хуже

Конец

Фёдор каждый раз замирал при столкновении своего взгляда и взгляда карих глаз. Осаму уже давно приметил слежение за собой. Достоевский тогда легкомысленно не подозревая о догадках Дазая, пошел с ним на крышу. — и давно ты ведёшь за мной слежку? — Осаму внимательно осматривал парня с каре, который явно растерялся, но тут же поняв всю ситуацию, понял, что теперь в ловушке хитрого шатена устанавливающего свои правила. — достаточно, чтобы убедиться в том, что все мифы о твоей болезни …лишь неправда, очертаемая в сообщениях и передаваемая из уст в уста. — на лице брюнета расплылась лукавая улыбка, хм…напоминало чеширского кота из знаменитой сказки про Алису, но не об этом речь. Он начинал с неимоверно видным желанием просто спасаться из паутины. — мифы? Хах, а почему ты считаешь, что это лишь выдумка большого скопища этих бор…людей? — по тебе видно, что никакого желания убить себя ты не испытываешь, это просто все считая ложь. — парень, занимайся тем, чем должен, это все не тебя касается и по-видимому никогда не должно, грёзы…— последовала лёгкая насмешка, а дальше безразличный взгляд… Осаму сам размотал паутину, первый сбегая с места их «занимательной беседы». — наши грёзы…— последовал тихий шёпотом, с ноткой задумчивости и загоревшийся идеи. Ах, как же хорошо пьянит твой взор, Твои коньяные глаза… я смог найти в них суть. Суть всей твоей никчёмный жизни… И снова яркие порезы окрашивают бледную кожу, как же Осаму хотел остановить себя. Хотел остановить это ржавое лезвие, но как же он глуп… Это уже зависимость. Не чья либо, его. Он сам нашел себе в этом покой, теперь довел себя до такого состояния. Я так хотел с тобой дружить, Помочь справляться со всей тревогой. Ох, как же я хочу, хоть раз завидить тебя рядом, Но это лишь все грезы. — Осаму, позволь помочь тебе — давно Фёдор хотел это произнести…так давно, что устал повторять это самому себе. — и как ты планируешь мне помогать? Лезвия придерживать? Так я пока сам в состоянии. — я совсем про другое. Позволь стать твоим другом — хах, это забавно, ты такой же странный как всегда… Отказывать не было смысла, но желание было…оно словно пламя жгло грудь, хотя еще не поздно. — о чем ты мечтаешь, Осаму? — знаешь…я так мечтал о семье, любящей матери и отце… сейчас в голове лишь смерть — смерть… Твои мечты, как лезвие в груди, Пронзает к сердцу, оставив лишь дорогу боли, Но я развею эти смутные мечты. Оставлю лишь те грёзы, мечтанья прошлого… Более близкой связи у Осаму ещё было. Хоть дружба длилась в силу месяц, Дазай успел так привыкнуть к парню с литературного факультета. Все так закрутилось, что не заметив, они стали влюблёнными. Твоя любовь так греет сердце мне, Что статус наш теперь не важен. Я так хочу стать грезами твоими, Стать пределом всех твоих мечтаний. — Осаму…милый, я просил тебя прекратить — глубокие порезы заставляли выть от боли и того удовольствия, что всегда преследовало Осаму во время приченение себе боли. — это было настолько приятно, что я решил не останавливаться, прости — Дазай наблюдал, как Фёдор тщательно обрабатывал все раны, а после так аккуратно и нежно перебинтовывал. — теперь я твои грёзы, Осаму, живи лишь мной — твёрдо и слишком уверенно произносил Достоевский, прижимая возлюбленного к себе. Ты все разрушил, Подлый лжец, ты жил все теми грезами, Теперь…тепло оставляя свой след в моем сердце, Ушел на покой… Осаму сделал, что так добивался, так хотел… Сейчас он лежал на асфальте, будто бы спящий, вот только лужа крови сдавала всё… — Осаму, милый — Фёдор давно вызвал скорую, пытаясь привести своего возлюбленного в чувства, но про пульс то он и не вспомнил.– как же…ты мне лгал…я тебя ненавижу — как же парню было больно. Он хотел спросить «зачем?! За что?! " за любовь, что он дарил?! Нет… Фёдор не мог поверить, он не хотел. Я в грезах вижу лишь тебя. Твой силуэт — как нечто сладкое для глаз. Я так скучаю, мой Осаму… Все наши грезы, как пыль, развеились в глаза…