абсолютно чёрное тело

под леденящим душу куполом темным-темно; вокруг летают осколки давно забытых картин жизни, никак не собираясь в целостный пазл. такое видел какаши каждую ночь (за исключением, разве что, бессонных), однако никак не мог унять свой ужас перед этой всепоглощающей чернотой. треклятый шаринган всё заливался кроваво-красным, нещадно жёг и не давал опустить веко. как будто учиховское клеймо само твердило, твердило: «это твой хаос, какаши. и никто другой ему не виновник» поднимающаяся пыль искрится точно снег в редких лучах света, огибающих знакомый силуэт; от высокого, тонкого стана, из линий которого иногда выбивались лишь пряди смоляных волос, горячо скребло в груди. перед ним никто другой, как совсем юный, тринадцатилетний учиха итачи. с точёной катаной в сжатой ладони, руками по локоть в бурой крови и глазами, полными слёз. слепящим серебром сверкает жилет анбу. какаши падает перед ним на колени – саднит. руками хватается за холодный меттал на форменной одежде; смотрит, как на спасителя, отчаянно пытаясь направить острие катаны себе в грудь. зажмуривается и подаётся корпусом вперёд, со всем стремлением насадиться, но лишь обрушивается телом на холодную землю, ударяясь локтями и касаясь её белёсыми кончиками волос. хатаке ошарашенно распахивает глаза и поднимает голову, дрожа от упора в руки, словно минуту стоял в планке – учиха перед ним возмужал. плечи, хоть и ссутуленные, точно расширели; тёмные полоски под глазами, его уникальная шкала утомлённости, дотянулись почти до самых губ. в шарингане маячил третий томоэ; сам взгляд же – безучастный, стеклянный. вместо жилета красным засверкало кольцо, выданное акацуки, а орудие убийства стало казаться куда меньше в повзрослевшей, огрубевшей ладони. – скажи, итачи, почему ты не убил меня ещё тогда? – с хрипом и скорбью выжимает из себя какаши. да, учихе точно было девятнадцать, когда тот трое суток ковырял его клинком без лишней жалости, распяв на кресте. жаль, не взаправду. мужское лицо перекошено от отчаяния: брови сведены, рот раскрывается в немом крике, как будто прямо сейчас крепкая рука держит за горло; какаши не готов сморгнуть щипающе-солёную влагу, не готов снова менять образ, предстающий перед ним. он не готов увидеть другой, последний облик итачи. воскрешённый излучает поразительно мягкий, манящий к себе свет; к развеянным осколкам воспоминаний присоединяются и клочки, отлетающие от учихи, трещащего по швам. итачи опускается на одно колено, подбирается к какаши, как к напуганному псу. смотрит глазами, полными нежности, но залитыми мёртвой чернотой. – освободи, – умоляет какаши с последним выдохом. обречённо хватается за потрескавшуюся, словно в облупившейся флюоресцентной краске, руку. учиха лишь кладёт ладонь на седой затылок и прижимается своим лбом к чужому. с неким сочувствием всматривается в хорошо прижившийся шаринган, сухо целует напряжённые складки меж бровей и улыбается, не стирая сожаления: – рано, какаши-сан. развеивается по кусочкам, с шорохом вороньих крыльев, отпуская какаши глубже во мглу сна. ещё не время. «узнаю тебя во всём завязан узел на весу спаси меня, я вижу мертвецов ёк-ёк, ёк-ёк, молю, уйди, дай сладко упокоюсь я слаб, когда твой рядом по краям алеет голос»